Николай Наседкин, автор нескольких книг прозы, вышедших в Москве, в новом, «тамбовском», сборнике остался верен своему творческому кредо — увлекательно о серьёзном.. В рассказах, как правило, с криминальным напряжённым сюжетом действительно «прекрасное» и «страшное» нашей сегодняшней жизни переплетено и неотделимо друг от друга. Эпиграфом к книге можно было бы поставить слова поэта: «Времена не выбирают, в них живут и умирают»...
Все произведения автора можно найти на персональном сайте — www.niknas.hop.ru или www.niknas.narod.ru
© Наседкин Н. Н.
© Nikolay Nasedkin
На охоту Виктор Тимошенко вышел злой.
Конечно, и погода не радовала: дождь пополам со снегом, мокрядь. Ну да ведь специально такую и ждал-выбирал — чего ж теперь злиться? Виктор отвернулся от косо летящего липкого снега, достал из внутреннего кармана куртки плоскую металлическую фляжку, отвинтил крышечку, жадно глотнул пару раз. Подумал, сделал ещё один большой глоток. Водка казалась пресной. Хотелось ещё хлебнуть, но перебарщивать не стоило — потом, после охоты, особенно удачной, можно будет и оттянуться по полной, расслабиться в кабаке. Виктор запахнул поплотнее куртку-аляску цвета морской волны (ставшую от непогоды цвета волны штормовой), надвинул на брови норковую, совсем замокшую шапку (специально на охоту надевал — для внушительности), натянул перчатки и, нагнув голову, зашагал к «своему» перекрёстку.
Надо бы думать уже вплотную о предстоящей охоте, настраиваться на хладнокровие, однако ж нервы продолжали вибрировать и кукожиться. Понятно, вся хандра эта от вчерашнего, от встречи с бывшим корешком Финтом. Угораздило же того по дороге из Саратова в столицу заглянуть к нему в Баранов, свиданку устроить. Оно бы и ничего: с корешем, с которым на одних нарах бока отлёживал, и повидаться не западло, да вот только у этого Финта есть привычка дурацкая — как лишнего хлебнёт, так ненужное болтать-вспоминать начинает. Его и на зоне за это не раз жестоко учили — всё не впрок.
А Виктору Тимошенко очень сильно хотелось бы кой-чего из прежней жизни забыть — особенно из первых подневольных дней. Как, впервые попав в общую камеру, он при
На перекрёстке Московской и Советской, как и ожидалось, в этот поздний ненастный час — безлюдно. Но машины сновали довольно оживлённо: тачек вообще развелось теперь, такое впечатление, больше, чем пешеходов-прохожих. Жлобы! Тут весь город можно вдоль и поперёк пешком за час пробежать, а они всё на колёсах… Даже сотню метров до магазина или кабака пройти не могут! Чёрт с ними! Опять нервишки люфтят из-за ничего. Тем более, что как раз на этом перекрёстке сновали в основном транзитники — отсюда начиналась трасса на Пензу и Саратов. Так-так, надо сосредоточиться. Задача предстояла сложная, но, как уже показала практика, вполне выполнимая: высмотреть среди подъехавших к перекрёстку и свернувших на Московскую более-менее приличную тачку с иногородним номером, тормознуть и напроситься в пассажиры-попутчики — мол, до Нового Посёлка не подбросишь? Ну а дальше — дело техники.
Это был уже третий выход на охоту. Первые два прошли удачно. В декабре Тимоха оприходовал «жигуль»-девятку, в январе — даже «Фольксваген», хотя срубить иномарку и не мечтал: те редко на пассажирах подкалымливают. Правда, с немецкой тачкой чуть было оплошка не вышла: за рулём оказался такой отечественный бугай, что и с удавкой на шее ещё минут десять доставал-цеплял Тимоху скрюченными пальцами и хрипел, не желая расставаться с душой. Ещё б немного и — вывернулся-освободился, а тогда кто его знает, чем бы дело кончилось: у него за поясом пушка — настоящая, боевая 8-зарядная «Беретта» — хранилась. Но зато за иномарку отвалили Тимохе не тонну баксов, как договаривались, а целых полторы. Если и на этот раз удастся какой-нибудь «аудишник» или «бээмвэшник» завалить — не грех и две тыщи стребовать, а то даже и полутора кусков на месяц еле-еле хватило: давеча Финта, можно сказать, уже на последние угощал. Впрочем, если и отечественная новенькая «десятка» или «Нива»-внедорожник попадётся — тоже можно будет подороже сдать. Ничего-ничего, заказчики хоть и жмоты, но понимают: он, Виктор Тимошенко — специалист классный и своё завсегда отработает.
Тимоха всмотрелся в подъезжающую «десятку» цвета «мокрый асфальт» с пензенским номером, вынул из кармана пятисотрублёвую бумажку-заманку, чуть согнул ноги, качнулся, словно подгулявший мужичок, и начал призывно махать-сигналить денежной купюрой при свете уличного фонаря…
Остановись, друг!..
Юрий Петрович Перминов ехал на своей забрызганной «десятке» злым и усталым.
Погода, уж само собой, не радовала: мокрый снег, слякоть. Да ведь опять поверил-доверился синоптикам, будто «осадков не ожидается» — на кого ж теперь злиться? И командировка не задалась. Он так про себя называл эти поездки — командировками, хотя ездил на заработки сам, по доброй воле. Без этих добровольных экспедиций-командировок семейный бюджет затрещит по всем швам. Впрочем, он и так трещит. А что делать? Чаще, чем раз в месяц, выезжать нельзя, да и не получится. В предыдущие два раза ездил сначала в Саранск (привёз-заработал тысчонок десять), а во второй раз решил подальше забраться, в Баранов, и очень удачно тогда получилось: в общем и целом тысяч на тридцать съездил, то есть без малого тысяча долларов — весомая добавка к окладу охранника завода.
Юрию Петровичу не нравилось слово «охранник» — в теперешние времена оно явно стало синонимом понятия «холуй». Но что поделаешь? Когда-то у него были более достойные звания в прямом и переносном смыслах: сержант-афганец — лично уничтожил не менее трёх десятков «духов», имел орден Красной Звезды, медаль, был ранен… Позже — командир ОМОНа, капитан (это уже совсем недавно, во вторую чеченскую кампанию): чем не звание? Работа мало отличалась от «афганской». Его чуть было и ко второму ордену не представили, да слегка, чуть-чуть, случайно погорел-переборщил капитан Перминов со своими ребятами: зачищали один аул и в горячке заодно с бандитами десятка полтора «мирных» жителей к аллаху отправили. Да какие они мирные! Все волками смотрят — даже женщины, дети… Спалить-перепахать бы всю эту Чечню ракетами подчистую, да новую страну на этом месте построить и заселить…
Впрочем, чёрт с ними! Опять нервы из-за ничего развинтились. Хотя, конечно, обидно: из милиции пришлось уйти подобру-поздорову, заработок теперь смешной, а дочки-красавицы с каждым годом всё больше и больше
Сегодня Юрию Петровичу удалось заработать пока всего тысячи полторы, а то и меньше. Связался, как дурак, с женщиной, а у них с наличкой всегда напряжёнка. Пора было уже в обратный путь: дома надо быть до шести утра — Катя уезжала с утренним в Саратов и, кровь из носу, требовалось выдать ей с собой хотя бы тысяч пять… И что это так сегодня не везёт? Ведь, как заведено, утром заехал, ещё в Пензе, в церковь, три свечи десятирублёвых поставил — перед Спасителем за успех дела, своему святому-покровителю Георгию Победоносцу и за упокой всех невинно убиенных…
Перминов, чертыхаясь про себя, подъехал к перекрёстку Советской и Московской — может, здесь повезёт, наконец, и пошлёт ему Судьба денежного попутчика-пассажира, который попросит даже не по городу Баранову (дурацкому грязному Баранову!) его подбросить, а куда-нибудь подальше по его родимой пензенской трассе — в Новый Посёлок или Рассказовск. Тогда б вообще никаких проблем: машин на бетонке ночью совсем немного, по сторонам — лес глухой. Километра через три-четыре съедут на обочину, как бы по нужде, Виктор Петрович быстро, пока пассажир свою заднюю дверцу открывать не начал (а пассажир будет обязательно сидеть сзади, так как переднее сидение большая коробка из-под телевизора занимает), так вот, быстро, даже особо не оборачиваясь, пшикнет ему в лицо из баллончика перцовым «Шоком», сам тут же выскочит на свежий воздух, уже с улицы дверцу пассажира рванёт, вытащит ошарашенного, перепуганного, ослепшего бедолагу и…
Остальное — дело техники. Самое главное — не смотреть в лицо жертве, не запоминать его. А самое тяжёлое — копать-долбить в ночном неуютном лесу яму, то и дело поминая имя Бога, Божьей Матери и всех святых всуе…
Господи, прости!..
На перекрёстке Московской и Советской города Баранова в уже поздний ночной час подгулявший человек в куртке-аляске цвета морской штормовой волны призывно махнул «Жигулям» цвета «мокрый асфальт» с пензенским номером. Машина охотно тормознула. Человек щедро, не торгуясь, сунул водителю пятьсот рублей, сел на заднее сидение.
И они — поехали…
Эти две газетные заметки из криминальной хроники, и правда, казалось бы, никак между собой не связаны.
Ни на первый взгляд, ни на второй, ни даже на десятый или сотый. Если не брать во внимание, что обе появились в сводках пресс-службы УВД в прошлом году и обе сообщали о довольно-таки загадочных происшествиях, каковые не столь уж часто случаются в нашем полусонном Баранове.
Но — по порядку.
Первая информация появилась в местных газетах в конце мая. Из неё наш барановский обыватель узнал следующее:
Вторая заметка появилась ровно через неделю.
Я, видимо, не обратил внимания на эти заметки, тем более, что местные газеты беру в руки редко, а уж убойно-уголовную хронику не смотрю вовсе. Но как-то встретил на улице старого знакомого, майора Потапова. Он поздоровался и, как всегда, угрюмо сказал-предложил:
— Ну что, господин сочинитель, хотите —
За последний год, что мы не виделись, Потапов ещё больше обогатился по части живота и лысины. Когда-то, в дни нашей юности, я заведовал «культурным» отделом в областной молодёжке, а лейтенант милиции Потапов без устали таскал мне свои вирши. Два или три его ужасных стишка я тогда всё же тиснул, за что Потапов мне по гроб жизни благодарен, хотя, слава Богу, муз поэзии, двух глуповатых сестричек Эрато и Эвтерпу уже давненько насиловать перестал. Правда, он каждый раз после прочтения моей очередной книги всё более серьёзно и убеждённо грозится жарко полюбить, наконец, и третью сестру — Каллиопу, иными словами, тоже мечтает написать роман-эпопею под каким-нибудь убойным названием типа «Записки барановского мента». А пока время от времени подкидывает мне сюжетцы из своей богатой шекспировскими страстями криминальной практики.
— Сюжет? — ответил я, как всегда, чуть с иронией, — Заманчиво, но… Вы ж, господин майор, отлично знаете: я не Чехов, небольших рассказов не пишу. А что, сюжет ваш — на роман детективный не потянет?
— Может, и потянет, — ещё угрюмее пробурчал Потапов, — Только тут не детективом пахнет, тут — фантастика… Загляните при случае ко мне на службу — не пожалеете.
Случай как раз вскоре и представился: приспичило мне, вернее, государству, мой паспорт обменять — на новый, безнациональный. Пришлось переться на Первомайскую, в наш милицейский «пентагон»: здание барановского УВД хотя и не имеет форму пятиугольника, однако ж площадь занимает, поди, не менее военного ведомства США — многоэтажная махина на целый квартал. Заглянул я, конечно, после паспортного стола райотдела и в кабинет майора-пиита на третьем этаже. К слову, несмотря на свою, скажем так, совсем не геройскую внешность, майор Потапов слывёт опытным следователем, но при этом высот служебных не достиг, да и на пенсию лет через десять, скорей всего, так и пойдёт в однозвёздочных погонах. Объяснить это несложно — никакого дедуктивного метода не надо: в наши времена, когда повсеместно правят всем и вся обыкновенные натуральные бандюки, доморощенные мафиози, когда, по слухам, даже самый главный наш мент-генерал принимает ежемесячно свою долю-дань из бандитского общака, майор Потапов честно и за одну зарплату да небольшие премии вылавливает всякую мелкотравчатую воровскую шалупонь, подправляет в плюсовую сторону милицейскую статистику. Я, может, и правда когда-нибудь напишу роман о майоре Потапове и назову его — «Антигерой нашего времени»…
Потапов, показав мне заметки о пропавшем профессоре и погибшем бензиновом короле-депутате, и задал загадку: что же может связывать два эти сообщения криминальной хроники? Я, разумеется, лишь пожал плечами. Ну, какая тут может быть связь? В абсолютно разных мирах, на разных планетах герои заметок жили-обитали, хотя прописаны были в одном чернозёмном городе Баранове, ездили по одним и тем же улицам: профессор — в троллейбусах, бизнесмен — в «мерседесах»…
Потапов хитро прищурился (а как ещё могут прищуриваться майоры-детективы!) и пододвинул на мой край стола несколько листков бумаги, скреплённых скрепкой и с пришпиленным конвертом.
— Посмотрите, почитайте — это почище Конан Дойла с его «Маракотовой бездной» будет… — И, помолчав, прибавил. — Я Синицына-то немного знал — наши дачные участки рядом.
Попивая растворимый кофе из стакана с допотопным подстаканником (а в чём ещё могут кофе-чай подавать в милицейско-следовательском кабинете!), я взялся читать:
Здравствуйте, тов. А. Н. Потапов!
Зная Вас как за исключительно честного человека (слухами земля полнится), обращаюсь именно и персонально к Вам. Тем более, что мы с Вами, в какой-то мере, знакомы. Не знаю, как оформляется явка с повинной, но прошу данное письмо считать именно таковой. Дело в том, что я, Синицын Виктор Петрович, профессор БГУ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, 1945 г. рождения, проживающий по адресу г. Баранов, ул. Интернациональная, 54, кв. 289, вдовец и т. д. (что ещё надо указывать — не знаю), скорее всего, непосредственно и прямым образом виновен в гибели гр. О. И. Быкова, о которой узнал случайно только сегодня.
Дело было так. Быков — мой бывший студент. Учился он отвратительно. Вы, конечно, знаете, кто его папаша (я имею в виду — по чину и деньгам), так что Олег Быков посещал едва ли половину лекций и семинарских занятий, зачёты получал автоматом, а на экзаменах приходилось натягивать ему тройки, а то и четвёрки — таков был приказ ректората. Для меня долго оставалось загадкой, почему он осчастливил именно наш биофак, но потом, позже, он сам мне пояснил: ему «по фигу» было, на каком «факе» «кантоваться», лишь бы диплом для «шнурков» получить. А устраивало его местоположение нашего учебного корпуса — в самом центре города, на Советской, — в котором, кроме нашего биологического, располагаются ещё иняз и филфак. Дальнейшее он мог и не пояснять: действительно, не в гуманитарии же ему было идти — это уж совсем «западло».
Так вот, я с Быковым, после того, как он получил свой диплом (хорошо хоть не красный!), практически не встречался, но слышал и знал, как он процветает в бензиновом бизнесе (вряд ли, я думаю, ему помогали в этом даже те крохи знаний по химии, что он получил за время учёбы!). Два года тому вдруг и совсем неожиданно встала страшная альтернатива: жить моей жене Клавдии Михайловне или умирать. На операцию требовалось 5000 (пять тысяч!) условных единиц, то есть, безусловно говоря — пять тысяч треклятых долларов. Для справки сообщаю, что зарплата моя в пересчёте на эти самые у. е. составляла примерно 130 (сто тридцать) долларов в месяц. Короче, мне удалось собрать по друзьям и родственникам только две тысячи. И вот тогда, от отчаяния совсем потеряв чувство реальности, я кинулся к Быкову. Не буду подробно расписывать, как несколько дней добивался встречи с ним, а когда добился, он мне, в конце концов, с отвратительными гримасами и сопутствующими словами (в благодарность, мол, за бывшие «уды» и «хоры») бросил пятьсот «баксов». Больше, дескать, не в состоянии. Надо полагать, если б у него состояние уже миллиардами оценивалось, тогда б позволил себе швырнуть ещё пару-тройку тысяч. Нет, я понимал и понимаю, что чужие деньги и просить, и считать стыдно в любом случае, но ведь и любому понятно, что этот «новораш», как и его соратники, новоявленные наши миллионщики, нас же, остальных, грабят и обворовывают, на нашей общей нефти жируют и богатеют…
После смерти жены я вгорячах хотел пойти и швырнуть Быкову в лицо его вонючую «капусту», но затем, здраво рассудив (и вообще, не пора ли нам всем начать рассуждать здраво?), оставил эти деньги у себя и спустя год поставил на них довольно приличный памятничек своей Клавдии Михайловне — ну неужто она за 35 лет беспорочного служения народному образованию не заслужила могильной плиты?!
Вскоре произошло вот что. Вы, вероятно, знаете, что наш Пригородный лес входит в заповедную зону, что его корабельные реликтовые сосны пересчитаны, внесены в реестр и каждая охраняется законом. Но Вы, скорее всего, не знаете, что в этом Пригородном лесу в настоящее время осталось всего 19 (девятнадцать) настоящих больших муравейников (старше 10 лет и диаметром более 1 м). Преподаватели и студенты нашего факультета, к слову, над ними шефствуют и ведут научное наблюдение. И вот Быкову каким-то образом (хотя, понятно — каким!) удалось приобрести в личную собственность целый гектар земли в Пригородном лесу. И начал он своё «хозяйствование» на новом месте с того, что собственноручно облил бензином один из 19-ти муравейников, оказавшийся на этой территории, и поджёг. Надо ли упоминать, что с этого гектара тут же исчезла б
И вот, где-то в конце апреля, я шёл по улице пешком (был солнечный день), возле меня затормозила иномарка, из неё вылез и окликнул меня Быков. Первым делом я подумал, что он потребует вернуть ему пятьсот долларов, и даже кулаки сжал, но он про деньги и не вспомнил. Он вообще вёл себя так, будто мы вчера только виделись в аудитории и отношения наши ничем серьёзным не омрачены. Впрочем, я всё же быстро догадался, что остановился он не даром и ему от меня что-то нужно. Оказалось, живётся ему в новом загородном доме вполне даже «о’кей», только портят настроение и досаждают… муравьи. По его словам, мураши заполонили весь дом, ползают везде и всюду и довели его, Быкова, до бешенства. Он уже вызывал специалистов из санэпидемстанции, да только деньги зря потратил — никакого эффекта. И вот сейчас, увидев меня на улице, он вспомнил, что я специалист «по всяким там муравьям-пчёлам», так что — не возьмусь ли я ему «по старой дружбе» помочь? Тут он, на своё несчастье, и помянул про злополучные «пятьсот баксов», а то я уже намеревался отмахнуться наотрез от его просьбы. Но когда он про свою прежнюю «доброту» и «щедрость» заикнулся, у меня в мозгу идея, как вспышка магния, блеснула: решил — всё, проучу негодяя! И даже толком слушать не стал про посулы нового «гонорара» — тут же согласился помочь…
Вообще-то, я хотел только зло подшутить над Быковым. Не буду вдаваться в подробности (да Вы, уж простите, этого и не поймёте), но суть вкратце такова: в последние годы я работал над проблемой увеличения продуктивности пчёл. Я решил идти по простому пути: увеличить размеры сам
Вы, естественно, спросите: можно ли подобное проделать, например, со свиньями или коровами (вот был бы переворот в сельском хозяйстве!)? Сразу отвечаю: нет. Мой препарат обязательно должен вступить во взаимодействие, в реакцию со специфическими феромонами (химическими веществами живого организма), которые имеются только у общественных насекомых, живущих семьями-колониями. И вот, когда я был уже близок к окончательному триумфу, вдруг появилась непреодолимая проблема — мои громадные пчёлы отказывались, они просто-напросто ленились летать. Растолстев в два раза, они превращались в ползающих громадных шмелей. Я как раз и бился над преодолением этой проблемы, когда ко мне обратился за помощью Быков…
О дальнейшем Вы, я думаю, уже догадались. Я дал бывшему студенту-недоучке свой препарат (это — белый кристаллический порошок, похожий на сахар), научил развести его в настоящем сахарном сиропе, расставить по всему дому «отравные» блюдца-приманки и приготовился через некоторое время рассмеяться ему в лицо, когда он пожалуется, что-де муравьи от этой «отравы» стали только здоровее…
Он действительно позвонил через пару недель и на самом деле сообщил, что полчища мелких муравьёв исчезли напрочь, но зато им на смену откуда-то появились более малочисленные, но значительно более крупные, «чуть не с мизинец», гигантские муравьи, так что надо ещё «отравы». Я усмехнулся и щедро выдал подъехавшему посыльному килограмм натурального сахару-песку. Уж я-то знал, что мой «эликсир роста» действует только однократно и второй раз разделиться новая клетка не сможет. Что касается «мизинца», то — у страха глаза велики…
Да-а, знать бы мне!
В пятницу, 24 мая, часов в десять вечера ко мне ввалились в квартиру два нукера быковских и, не слушая возражений, затащили меня в машину и увезли в Пригородный лес. Быков был страшно разгневан и в то же время, как я сразу заметил, ещё сильнее напуган. Он был вполпьяна и всё глотал прямо из бутылки то ли виски, то ли ещё какую дрянь. Он орал, брызгая слюной и топая ногами, что ему наплевать на моё «профессорство» что он меня «по стенке размажет»…
Причина его гнева и страха лежала под его ногами, прикрытая тряпкой — задняя часть собачьего туловища. Признаться, когда один из охранников сдёрнул тряпку, я вздрогнул: такое впечатление, что бедного пса разорвали пополам — наружу торчали осколки костей, свисали лоскуты кожи, лужа крови уже подсохла и покрылась плёнкой. Только тогда я заметил, что и весь пол в кухне забрызган красными пятнами. Так как сам Быков толком говорить не мог, а только хлебал из бутылки и ругался, суть дела пояснил один из его холуев.
Оказывается, кроме двух овчарок во дворе, в самом доме обитали два взрослых питбультерьера, которые, как известно, пользуются славой самых злобных и страшных собак. И вот сегодня, час назад, когда Быков с парнями после трёхдневного отсутствия подъехали к дому, они ещё из-за ворот услышали неистовый лай овчарок и вой питбулей, доносящийся из открытых форточек зарешечённых окон. Сторож-охранник был бледен и ничего объяснить не мог, только твердил: «Там! Там!..», — показывая на дом. Пока открывали запоры, вой захлебнулся и смолк. Вбежав, люди застали жуткую картину: несколько гигантских, как они уверяли, «с кошку», муравьёв рвали собак на части: от одной оставалась уже только одна лапа, второй бультерьер был изглодан наполовину. Только когда люди начали палить из пистолетов, твари убрались, исчезли в подвале…
Быков, заметив мою недоверчивую ухмылку, взревел, подбежал к стене и отбросил пинком вторую тряпку, что-то прикрывавшую в углу. То, что я увидел, повергло меня в столбняк. Вы, может быть, читали в детстве увлекательную книгу Брагина «В Стране Дремучих Трав» про гигантских насекомых или разглядывали когда-нибудь обыкновенного муравья через увеличительное стекло… Зрелище довольно отвратное и устрашающее. Я не мирмеколог (так называют специалистов по муравьям), но с первого взгляда понял, что передо мною на полу лежит представитель именно этого семейства общественных стебельчатобрюхих насекомых подотряда перепончатокрылых, принадлежащий к группе рыжих лесных муравьёв (Formica rufa), которые в природе достигают максимум 3 (трёх) сантиметров длины. Этот же размером был не то что с кошку — с матёрую упитанную таксу: сантиметров семьдесят, а то и все восемьдесят, а с усиками-антеннами — так и целый метр! Подобное и в кошмарном сне не приснится.
Я охнул. Быков, увидев моё искреннее остолбенение, смачно выматерился: мол, что, сам не ожидал подобного, козёл старый?! Дальнейшее произошло быстро и без моего участия: мне коротко объяснили, что запирают меня в доме вместе с «моими мурашами» наедине, оставляют мне телефон-мобильник, и как только я придумаю, как решить «муравьиную проблему», я должен позвонить, объяснить, тогда всё, что для этого мне потребуется, тут же доставят, я должен вывести всех тварей подчистую и только тогда меня отпустят, быть может, даже «целым и невредимым», несмотря на причинённый мной «ущерб»…
Когда я остался в громадном доме один, взаперти — у меня, вот именно, мурашки по спине поползли. Холодные и противные. Впрочем, я не потерял способности здраво рассуждать и вполне резонно предположил, что муравьи размером с таксу и весом килограммов шесть по вертикальным стенам и тем более потолку ползать не в состоянии, поэтому, заметив стремянку, подставил её к высоченному — метра два — холодильнику, не мешкая, взобрался на него, втащил следом лестницу, уселся, поджав ноги, и начал ждать неизвестно чего. Вернее, конечно, появления «своих» монстров.
И — дождался.
Мне уже объяснили, что их пытались закрыть-заблокировать в подвале, где, по всей видимости, находилось их гнездо, но твари прогрызли дыру-ход в дубовых дверях с чудовищной лёгкостью. И вот в этой дыре появилась голова первого насекомого с громадными радужными глазами-мониторами. Помедлив секунду, муравей выбрался из дыры целиком и бросился почему-то не к трупу собаки, который так и оставили посреди кухни, а — к убитому собрату-муравью. Он с ходу впился в его брюшко громадными челюстями, прокусил хитиновый покров и начал жадно пожирать-всасывать полужидкую плоть. Тут же подскочил второй, третий, пятый… Между ними завязалась драка, в результате которой ещё один муравей был убит, растерзан и сожран без остатка — со всеми лапками, усиками и глазами-мониторами.
Меня тошнило от зрелища, но я, как зачарованный, не отводил взгляда и даже пересчитал тварей — их, без съеденных «сотоварищей», оставалось ровно 14 (четырнадцать) особей. Я почему-то уверен был, что это — весь «личный состав». А где же остальные тысячи, десятки тысяч из этой муравьиной семьи? И тут меня озарила догадка. Мне не давала покоя мысль, почему же муравьи, в отличие от пчёл, продолжали делиться-увеличиваться на клеточном уровне безостановочно, словно по принципу ядерной реакции? И вот, именно сидя на холодильнике «Стинол», я пришёл к гипотезе (которую потом надо будет проверить экспериментальным путём), что муравьи, пожирая плоть своих сородичей (вплоть до хитина!), уже прошедших реакцию деления, запускают, видимо, в собственном организме новый цикл деления, ещё более мощный и быстрый — в десятки, может быть, в сотни раз…
Между тем, твари (никак сознание не хотело считать их мурашами!), покончив с «собратьями» и остатками собаки, вполне недвусмысленно окружили холодильник, оглядывая меня, наклоняли туда-сюда головы, «переговариваясь» между собой при помощи кинопсиса — языка поз. Некоторые даже вставали на задние лапы, средними упирались в холодильник и, совсем по-собачьи, скребли передними, доставая до двух третей высоты. К счастью, лапы их, несмотря на зубцы-зазубрины, соскальзывали с гладкой эмали. Но они упорно карабкались, даже залазили друг другу на спины, и один из них чуть было не дотянулся уже до моего ботинка. Я вскочил, прижался спиной к стене. Я понимал, что обречён. Рано или поздно эти твари до меня доберутся. Если моя теория «естественного отбора» права, то через день, два, три их будет оставаться всё меньше, зато становиться они будут всё больше и, в конце концов, по крайней мере последний муравей, который будет, вероятно, размером с корову, стащит меня с этого «Стинола» играючи. Правда, если я к тому времени не умру от жажды: холодильник открыть было нельзя — муравьи-убийцы вмиг добрались бы до меня по его полкам. Самое обидное — дурацкий мобильник я оставил на столе, так что о службе спасения или милиции оставалось забыть.
Тупик.
И вдруг, когда я уже смертельно устал и совершенно отчаялся (была глубокая ночь, часа два), загремели запоры входной двери. Твари замерли, уставились на неё, три или четыре сразу бросились в свой подвал. В приоткрывшуюся дверь осторожно заглянул человек с пистолетом в руке. Он неестественно громко завопил: «А ну прочь! Про-о-очь, я сказал!! Цыц!..» — и дважды выстрелил. Монстры бросились наутёк, толкаясь, исчезли один за другим в дыре. Последним скрылся раненый муравей, с отшибленной лапой. Парень, не решаясь зайти, отчаянно махал мне рукой: «Быстрей! Быстрей, Виктор Петрович! Бегом!» Упрашивать меня не пришлось. Рискуя сломать ноги, я спрыгнул с холодильника, выскочил вслед за спасителем из кошмарного дома, он запер дверь и увлёк меня по тропинке меж сосен в темноту…
Это оказался тоже мой бывший студент — однокурсник Быкова (признаюсь, я его не сразу узнал). Имя его называть пока не буду. Он спрятал меня у своего деда-лесника на кордоне совсем недалеко от города. Я хотел попытаться как-нибудь тайно продать квартиру и уехать за границу, в Луганск — там у меня живёт сестра. Но вот узнал, что в особняке Быкова произошла трагедия, и он сам погиб. Не сомневаюсь, что к этому причастны «мои» муравьи. Вам же, тов. Потапов, пишу всё это по одной простой причине: несмотря на то, что мне уже 57 лет, я согласен 3-4 (три-четыре) года отсидеть за неосторожное, косвенное (или как там это у вас называется) убийство, но я отнюдь не хочу после своего признания попасть в руки приятелей и подручных покойного Быкова, которые, можно не сомневаться, уничтожат меня без всякого суда. Ответьте мне на Главпочтамт до востребования (предъявителю удостоверения № 0277). Буду ждать в течение недели.
С уважением Синицын В. П.
— Да-а-а… — неопределённо протянул я.
— Впечатляет? — спросил Потапов, оторвавшись от своих бумаг.
— И где же сейчас этот профессор Синицын — на улице Московской? — понимающе усмехнулся я: на Московской у нас располагается областная психбольница.
— Нет, господин сочинитель, это вы зря иронизируете. — серьёзно сказал майор. — В газетах не сообщалась весьма любопытная деталь: на пепелище была обнаружена странная вещь — нечто, напоминающее сплющенную заднюю часть туловища гигантского муравья. Муравей, судя по всему, был в длину более метра. Впрочем, наши оперативники и фээсбэшники решили, что это часть какой-то новомодной надувной игрушки — сейчас ведь всякие японцы да корейцы чего только для богачей не делают.
— Да неужели всё это правда?! — вскричал я. — Где же тогда профессор? Сидит?
— Никак нет. Я когда с ним встретился, настоятельно посоветовал ему ни полсловечка больше никому и никогда не говорить про своё участие в этом деле — соврать что-нибудь про своё исчезновение, а затем молчать в тряпочку и жить как жил. Во-первых, ему всё равно никто бы не поверил и, вот именно, загремел бы он в психушку. А во-вторых, я бы профессору Синицыну ещё и премию выдал, если б от меня зависело: депутат и бизнесмен Олег Иванович Быков по кличке Бык вот где у нас всех сидел! — майор Потапов ожесточённо похлопал себя по шее. — Туда ему и дорога! Придурок, судя по всему, применил огнемёт, а у него там в подвале гараж на три машины с запасом бензина и котельная на мазуте. Вероятно, кроме него и двух псов-охранников, погибших с ним, о муравьях-гигантах никто не знал. В курсе был ещё тот сторож-однокурсник, да он исчез бесследно, думаю, убежал куда подальше, опасаясь разборок. Теперь уже всё затихло, так что можете со спокойной совестью сочинять обо всём этом роман. Только фамилии, конечно, замените…
— Ну уж нет! — засмеялся я. — Спасибо, конечно, за материал и занятный сюжетец, но в эту фантастическую историю ни единый читатель не поверит… Тем более в нашем Баранове. А я своей репутацией, или, как сейчас принято говорить, своим имиджем писателя-реалиста рисковать не хочу. Бог с вами!..
На том мы в тот раз с Потаповым и расстались. Я, быть может, совсем уже забыл про нелепых муравьёв размером с раскормленного пса, если б совсем случайно не увидел на днях в рекламной местной газетёнке «Всё для нас» ну очень любопытное объявление в разделе «Услуги»:
Ба-а, да уж не Синицын ли это вышел на тропу войны с местными «новорашами»? Не подопечный ли майора Потапова профессор-энтомолог объявил войну нашей доморощенной барановской мафии?..
Давно пора!
Маше нравилось убивать мужиков.
Жертву она выбирала тщательно, придирчиво, не торопясь. Главное, что высматривала в потенциальной жертве — лопоухость. Чтобы был мужичок неприметный, неказистый, закомплексованный до упора и на женщин осмеливался смотреть-взглядывать только снизу вверх и украдкой. Конечно, лучше бы и слаще настоящего самца-красавца окрутить и угрохать, однако ж возможности свои Маша оценивала трезво: сама она не супермодель, не кинодива, да и в случае чего с настоящим-то самцом и физических сил не хватит справиться. Лучше не рисковать — на заморышей охотиться.
Этот (восьмой или девятый уже по счёту — сама запуталась) тоже поддался сразу, с первой атаки. Встретив его как-то, ещё в январе, в очередной раз в гастрономе на углу (он, как всегда, брал пакет дешёвого молока, полхлеба, сосиски в целлофане), Маша вдруг приветливо кивнула:
— Здрасте!
Он едва на затоптанный пол не сел. Испуганно вскинулся, понял-осознал, что Маша не ошиблась, именно с ним поздоровалась, вспыхнул, вместо ответного «здрасте» буквально квакнул, подавился, чуть, поди, штаны не обмочил…
С тех пор ещё раз шесть Маша подлавливала эту овцу усатую (ведь имел-носил усы — жиденькие, но всё ж!) в магазине, приучила довольно внятно отвечать на свои приветствия, выдрессировала взгляд сразу не опускать и не уводить в сторону…
Короче, мужичонка ожил, посверкивать глазами начал, улыбаться робко при встрече, не зная, не подозревая, что час его скоро пробьёт.
И он пробил.
Был канун женского праздника — Маша специально так подгадала. Тем более, выпадала годовщина: ровно пять лет тому, именно 7-го марта её Витюша и утворил ей подарок, от которого до сих пор она в себя прийти не может и по ночам в подушку слёзы льёт — с Лидкой, лучшей Машиной подругой (товаркой-свидетельницей и на свадьбе была!) сбежал. В буквальном смысле слова сбежал — смылся. Маша ждёт-пождёт благоверного своего с работы, а он только утром позвонил: прости-прощай, не суди строго, это — любовь…
Ха, любовь! За такую любовь яйца отрывать надо и живым в землю закапывать!.. Подонок!
Маша сторожила мужичка у магазина. Спрятавшись за киоск «Роспечати», щурилась, просматривала улицу. Хотя дело уже к вечеру, но солнце бушевало вовсю, совсем по-весеннему — в честь предстоящего женского дня, что ли? Люди, само собой, суетились, куда-то спешили, тоже, как она, жмурились-щурились. Интересно, есть ли среди них хотя бы один счастливый человек?..
Наконец, он появился — от своего дома, через улицу. Маша уже выследила — живёт-обитает он в третьем подъезде. И хорошо, что рядом. Уж, само собой, пойти в кабак и затем в гостиницу этот тип вряд ли предложит. Лопух, лох, сверчок запечный! Пока он подходил, не замечая её, Маша ещё раз внимательно его осмотрела-оценила. Конечно, трофей не ахти какой: лет сорок уже явных (едва ли не вдвое её старше), нос длинный, унылый, сам худой, сутулится, одет невзрачно — кепочка, куртчонка…
Ну, что ж, её Витюша тоже ни Шварценеггером, ни Ричардом Гиром, ни даже доморощенным каким-нибудь «бригадиром» Сергеем Безруковым не был — отнюдь. Однако ж вон чего учудил, сволочь!
Всё получилось быстро и ловко, словно кто помогал Маше. Мужичок, купив хлеба, молока и на этот раз шпикачек полкило (неужто тоже о празднике помнит?), встал ещё и в небольшую — человека три — очередь к аптечному киоску в углу магазинного зала. Маша незаметно подкралась, пристроилась сзади, кашлянула как бы ненароком ему в ухо. Обернулся, увидел и — явно обрадовался, растерялся, в кои веки первым поприветствовал:
— О! Здравствуйте!.. — И забормотал. — А я вот — валидолу… Кончился валидол…
Маша глянула ему длинно в глаза и тихо, так, что слышал только он один, спокойно приказала:
— Презервативы куп
Мужичка в тот момент можно было снять в рекламе «Шок — это по-нашему!»: все пломбы и железные коронки показал. Робко улыбнулся: мол, это шутка такая?
— Купите, купите, — строго, деловито и вместе с тем доверительно, как-то интимно повторила Маша, — одну упаковку.
Киоскёрша-провизорша уже требовательно на мужичка глянула.
— Мне… э-э-э… вон там… — того явно заклинило.
Аптекарша догадливо помогла:
— Резинки, что ли? Какие?
Мужичок стал багровым, еле-еле выдавил шёпотом:
— Любые…
Фармацевщица воспользовалась моментом вполне: выкинула на прилавок упаковку самых навороченных кондомов — за двадцать два с полтиной. Мужичок еле денег по карманам наскрёб, про валидол даже и не вспомнил. Морда свекольной стала — вот-вот, и удар хватит. Маша купила нитроглицерин.
Мужик ждал её у входа, размыто улыбался. Она молча кивнула головой. Они пошли. Тот никак не мог прийти в себя.
— Меня Маргаритой зовут, — ласково сказала Маша. — Можно — Марго.
Глянул затравленно, буркнул:
— Захар…
Маша чуть не фыркнула: ещё бы Дормидонт!
— А по отчеству?
— Иванович… — также отрывисто квакнул тот.
Ну и ну!
— А можно без отчества? — Маша взяла его под руку, со всей возможной нежностью заглянула сбоку в глаза.
— Конечно! Что вы! Конечно, можно! Какое отчество!.. — мужик вдруг возбудился так, что, такое впечатление, сейчас посреди улицы прям в штаны на ходу и кончит. — А мы… мы куда идём?
— Ка-а-ак? — ужасно удивилась Маша. — Разве мы идём не к вам?
— Ко мне?.. Ах да, конечно, ко мне! Только… Может, вина или… водки?
Маша в открытую ухмыльнулась: откуда ж у тебя, милок, деньги на вино-водку? Но вслух, сделав голос грудным, волнительным, сказала:
— Не надо вина. Нам и без вина будет хорошо… Нам с вами и чаю хватит. Есть дома чай?..
Чай у Захара Иваныча дома был. Маша уже вовсю наслаждалась. Какой там чай! Он, милок, о чае и не вспомнит. Всё идёт-развивается по сценарию. Ещё в прихожей, сняв пальто, Маша, вернее в тот момент Маргарита, как бы ненароком прижмётся к лопоухому ухажёру, обожжёт (под тонким свитерком — ни маечки, ни лифчика), потом, чуть позже, опять как бы нечаянно ещё и ещё прижмётся, рукой по штанам проведёт, может быть, и поцеловать себя даже позволит (хотя от мужицких поцелуев её тошнит вовсю — поди уже лесбиянкой по натуре стала!), само собой, задышит глубоко, бурно, напоказ…
Дальше вообще всё просто: отправит-погонит распалённого самца в душ — мол, давай, давай, я сейчас тоже остатние юбки-трусики скину да к тебе присоединюсь. А сама нитроглицерин ему на стол выложит (пригодится!), пальтишко на себя и — шмыг в дверь. Маша даже хихикнула раньше времени, представив физию голого Захара, с горящими глазами ожидающего её в ванной…
Ну, а самое наслаждение, конечно, нахлынет через день или два, когда она как бы невзначай столкнётся с ним на улице. Вот этот момент, это — как оргазм, а может, и слаще (об оргазмах Маша представление имела смутное): он будет злиться или унижаться, грозить или молить — не важно; важно, как она смерит его холодным взглядом с кепчонки до штиблет и величественно осадит: «Что? В чём дело? Мы разве знакомы?..»
Напарница по работе Танька, бывшая в курсе этих её вылазок-мщений во вражеский стан, не раз предупреждала: смотри, нарвёшься как-нибудь на горячего мужика — в морду даст, а то и в самом деле изнасилует…
Ну, это вряд ли! От тех, каких Маша выбирает, подобных подвигов ждать-опасаться нечего. Она больше боялась, как бы какой продинамленный хлюпик не самоубился, руки на себя не наложил…
Впрочем, даже если и такое произойдёт-случится — туда и дорога.
Чтоб они все сдохли, мужики треклятые!
Захар, бросив нежданную гостью в комнате, закрылся на кухне, присел на корточки, сжал кулаки, сделал энергичное победное движение-натяг и сдавленно, шёпотом завопил по-телекиношному:
— Йес!
Такого везения он и в самых смелых, разнузданных мечтах не ждал. Сама! Сама напросилась, сама пришла! И пусть раньше времени, до срока (лучше бы в апреле, к дню рождения!), ну да ладно — дарёному коню, вернее, кобыле в зубы не смотрят.
Он осторожно достал из нижнего ящика стола старенький дипломат с инструментами, раскрыл: флакон с хлороформом, чистый носовой платок, удавка, набор ножей, топорик, ножовка. С внутренней стороны крышка кейса обклеена вырезками из газет с кричащими заголовками: «8-я жертва маньяка», «Маньяк по-прежнему неуловим», «Маньяк наводит ужас»…
Захар ухмыльнулся. Он понимал, что здорово рискует, собирая-коллекционируя эти вырезки, но зато какое наслаждение просматривать их. Это ли не слава! А ещё большее, ещё острее наслаждение, так похожее на непрерывный длительный оргазм, испытывает он каждый раз целую неделю, неторопливо, со смаком расчленяя в ванне свежий труп и вынося его небольшими частями-порциями из дома…
— Э-эй, Захар! — донесся из комнаты голос похотливой сучки. — Где же вы? Ау! Я зас-ку-ча-ла…
— Иду, иду! — охотно откликнулся хозяин, открывая флакон. — Уже иду…
Ах, как начался этот день — просто замечательно!
Юра Бабиков, восьмилетний мальчик в майке и джинсиках из секонд-хэнда (на левом колене — совсем свежая синяя заплатка в виде ромбика), семенил-поспешал чуть сзади своих друзей. Вернее, Витьк
А он, Юра-то, и пригодился! Володя велел ему по дороге банки из-под колы и пива собирать — для мишеней. Юра расстарался — за пазуху пять банок насобирал-вместил, да в руках ещё две.
Потом, уже в парке, конечно, стрелял чаще Володя, Вите счастье такое доставалось пореже, а Юра только со своими банками и управлялся: бегал их устанавливать после метких выстрелов друзей-приятелей. Но дал, дал Володя наконец и ему разок стрельнуть. Да-а-а, это что-то! Пистолет «Аникс» ну совсем как настоящий, шарики-пули с двух шагов банку пробивают! Правда, Юра хотя и стрелял почти в упор и с двух рук, но всё равно промазал. Пистолет-то тяжеленный! Уж со второго раза точно бы попал, да Володя «Аникс» забрал: всё, хватит, итак почти все заряды растранжирили за раз…
Когда шли назад в город через подвесной мост, Володя небрежно, как бы между прочим, сообщил, что ему в субботу
Про «шнурков» Юра догадался, а вот что такое «комп» и, тем более, «блины», которые в наборе продаются — понять трудно, но слово «игралки» звучало заманчиво.
— Ха! — усмехнулся Витёк. — Ты ещё скажи: мотоцикл тебе купили — «Харлей Дэвидсон» или «Хонду»…
Володя вскипятился и потащил Витю, вернее — Фому Неверующего к себе домой. Юра опять вышагивал за ними как бы между прочим, мало на что надеясь.
У железных ворот особняка Думаницких стояла серебристая стремительная машина с малюсеньким блестящим рулём-баранкой на носу.
— Ага, значит папец на обеде, — небрежно пояснил Володя и, похлопав по матовому крылу автомобиля, добавил. — Гоша, папин водила, мне самому на «мерсе» давал гонять…
— Ух ты! — выдохнул Юра, хотя понимал, что мог бы так напоказ и не выдыхать.
Витёк недоверчиво ухмыльнулся, но промолчал.
В необъятной прихожей они разулись. Зелёный настил под ногами был такой мягкий, так нежно гладил ноги, что Юра начал чаще шагать. А поваляться бы — лучше, чем на траве!..
Хозяин повёл было гостей сразу наверх, но их окликнул женский голос из комнаты внизу. Когда они вошли, Юра понял, что это — столовая. Он знал, что в больших домах бывают кроме кухни и столовые. В центре стоял длинный стол, обставленный десятком стульев и уставленный на одном краю посудой с едой. Грузный, совсем лысый мужчина сидел в торце стола, отдувался и утирал пот со лба полотенцем. Ему в чашку подливала кофе из прозрачного кофейника тоже полная, с пышной рыжей причёской женщина. «Шнурки» — сообразил Юра.
— Так, так! Гости к нам нежданные? — строго, без улыбки произнёс «папец». — Ну-ну! Делать нечего… Давай, Софья Семёновна, угощай, раз такое дело, чем Бог послал.
— Вовик, ну где же ты шляешься? — укоризненно спросила женщина. — Опять подогревать придётся… А ну, руки мыть и — за стол! — прикрикнула она на гостей…
Чт
Когда потом, снова помыв липкие руки, поднялись по широкой деревянной лестнице на
Да-а-а, это фантастика! Даже смотреть-наблюдать за компьютерными играми и то в животе щекотно. А уж самому за — этот, как его,
Заметив, видно, что гости понимают эту тарабарщину с трудом, хозяин доходчиво пояснил:
— Ну, например, тебе вот, — ткнул он Юру в грудь пальцем, — до зарезу хочется из своего дома добраться-попасть ко мне в гости, но ты обязательно должен принести в подарок блин с играми — такое условие, без этого не пущу. Так что по дороге ты должен догадаться разгрохать кирпичом окно у своих соседей на первом этаже, а когда они выбегут на улицу, заскочить к ним в квартиру, украсть пилу-ножовку, спилить дерево во дворе и достать из дупла нужный дивидишник… Понял?
Юра ни черта не понял, но кивнул головой: очень уж хотелось подсесть к компу! И Володя дал-таки ему минуту, а то и целых две подержаться за джойстик…
От счастья Юра чуть позорно не уписался!
— Везёт же Володе, да? И пушка, и видак, и комп с блинами!.. — Юра никак не мог прийти в себя, когда они с Витей уже шли домой.
— Жадюга твой Володя! — резко оборвал Витёк. — И жмот!
«Чего он злится? — удивился Юра. — Ведь больше меня играл…»
Дома он с порога взялся взахлёб расписывать сокровища Володиной комнаты. Мама где надо охала, где надо ахала и, когда он немного утих, сказала:
— Я тебе тоже компьютер когда-нибудь куплю… В классе седьмом. Они к тому времени подешевеют. А сейчас садись ешь — суп остывает…
Юра крепился изо всех сил, но слёзы просочились-таки, затуманили мир.
— Не хочу я твоего супа! — крикнул он, бросился на кровать, спрятал лицо в подушку и заплакал всерьёз.
— Ну, что ты, глупыш… Завидуешь, что ли? — мама гладила его по голове, пыталась повернуть лицом к себе.
Юра изо всех своих злых сил сопротивлялся и кричал в подушку:
— Зачем ты мне синюю заплатку пришила!.. Сама теперь эти штаны носи!..
На следующий день, в субботу, Юра, весело помахивая пакетом с хлебом, спешил из магазина домой. Он свернул с Советской на свою улицу и нос к носу столкнулся с Володей Думаницким. Тот поманил его пальцем. Сердчишко у Юры ёкнуло: опять в гости пригласит?
— Это ты блин стащил?
— Что стащил? — Юра от растерянности забыл, что «блин» — это не ругательство.
— Не финти — хуже будет! — Володя сунул под нос Юре кулак. — Диск с квестом! Чтоб сейчас же притащил!
У Юры в подвздохе ущемило.
— Я… я никакого диска… — пролепетал он, отступая.
Резкий удар в скулу сбил его с ног. Пакет с хлебом отлетел. Думаницкий навис над нам, занёс кулак.
— Ну, принесёшь?!
— При… при… при-не-су! — сквозь слёзы выдавил Юра.
— То-то же! Живо давай, я у подъезда ждать буду…
Мама, увидев Юру, испугалась, затормошила его:
— Что с тобой? Где пакет?..
Юра, уже было подавивший слёзы, опять разревелся, как девчонка.
— Ма!.. Мама!.. Он говорит, что я украл!.. А я не брал! Я не брал!.. А он ждёт!..
Мама встревожилась всерьёз.
— Господи, Юра, да что случилось? Что украл? Кто ждёт?..
Когда мама поняла, в чём дело, у неё бессильно опустились руки.
— Неужели ты не понимаешь, ЧТО ты наделал?! Ты сказал, что принесёшь сейчас — ведь ты словно признался, что украл ТЫ!..
Только теперь Юра до конца всё осознал-понял.
— Ну вот что, — строго сказала мама, — сейчас же пойди и скажи, что ты не брал этот чёртов диск!
— Не пойду!..
Уйму уговоров и даже угроз, полчаса времени понадобилось затратить маме. Со своего пятого этажа до выхода из подъезда Юра плёлся ещё минут двадцать. Вдохнул три раза глубоко-глубоко, вышел и…
Володи нигде не видно. Его на месте не было! Юра для очистки совести просмотрел и ту сторону улицы — Думаницкого не было и возле своих ворот. Ура-а-а!
Однако ж мама, против ожидания, радость сына не разделила.
— Так почему ты домой к нему не пошёл?
Снова уговоры, новые слёзы…
Юра изучил-поколупал пальцем все подтёки краски на воротах Думаницких, потом с трудом повернул кольцо в железной калитке, вошёл, поднялся на крыльцо, еле дотянулся до звонка. Открыла Софья Семёновна.
— А, это ты Ваня… (Почему Ваня?) Из-за диска пришёл? — она обернулась и зычно крикнула. — Вовик, иди извинись перед мальчиком!
Юра обалдел. Из-за спины матери нарисовался Володя, буркнул:
— Да ладно… Ты это… извини… Нашёл я этот квест дурацкий — за стол завалился…
Нет, Юра не хотел улыбаться, но губы против воли растянулись до ушей. Он самому себе противным голосом переспросил:
— За стол?
— Ну да! А я подумал…
— Во-вик! — раздался уже из глубин квартиры голос Софьи Семёновны. — Харчо стынет!
— Я пойду тогда, пойду! — засуетился Юра.
Он бросился через дорогу, даже не глянув по сторонам. Завизжали тормоза, кто-то закричал-заругался. Мимо! Слёзы жгли глаза. В голове в такт бегу и всхлипам стучало только одно слово:
«Квест!.. Квест!.. Квест!..»
Ночной звонок в дверь всегда не к добру.
К тому же вечер выдался бурным, семейно-скандальным. Хотя — при чём же здесь «семейно»? Просто скандальным. С бывшей женой Михаил Борисович никак не мог разменяться-разъехаться, так что и после развода уже третий месяц продолжали жить под одним потолком и по привычке ссориться-ругаться, как прежде. Накануне Михаил Борисович пришёл домой уже в первом часу с жуткой головной болью, лёг на раскладушке, засыпал с трудом, морщась от накатов разламывающей черепную коробку боли. Комфорта не добавлял и собственный гнусный перегар — последствие двухдневного новогоднего застолья. Одна только мысль-мечта и радовала: выспаться, под душем отмокнуть и — начать с утра прежнюю, будничную, трезвую жизнь…
И вот, пожалуйста, только-только задремал — тр-р-рл-л-лин-н-нь! тр-р-рл-л-лин-н-нь! тр-р-рл-л-лин-н-нь!.. Будто спицу кто в мозги воткнул-втиснул — и раз, и второй, и третий… В мать твою так, прости Господи!
— Люба! Не слышишь, что ли?!
— Ага! — зло откликнулась бывшая жена. — Мужик в доме, а я на ночные звонки буду вскакивать!..
Встал, пристанывая, свет зажигать не стал и тапочки искать-нашаривать не стал — от злобы (звонок, гад, верещал без остановки!), — прошлёпал босиком в прихожую, глянул в глазок: какой-то подсвинок у двери скорячился, одной рукой упёрся в дерматин, другой звонок насилует. И, слышно, мычит чего-то — требовательно, нагло: мол, открывайте, мать вашу!.. Уж не студент ли какой его — двоечник? В полумраке коридорном рассмотреть трудно.
Михаил Борисович, понимая, что делает глупость, вернулся в комнату, полушёпотом раздраженно сообщил:
— Там молодой оболтус какой-то… Пьяный…
— Ну и что? — Люба даже от стены не повернулась. — Чего ты мне докладываешь-то? Открой ему, да и опохмелитесь вместе!..
Звонки не прерывались.
— Ну, всё, сейчас убью негодяя!
Михаил Борисович решительно прошагал в прихожую и открыл дверь. Правда, — на цепочке. В тусклом свете одинокой коридорной лампочки еле разглядел: пацан, совершенно, запредельно пьяный (как только на ногах держался?), еле-еле поднял бессмысленные глаза, пытаясь сфокусировать взгляд. Без шапки, но куртка кожаная, на меху, брюки приличные, ботинки дорогие. Однако ж всё так ухайдакано в грязи — сразу понятно: падал не единожды.
— В чём дело? — Михаил Борисович голос сделал строгим,
Парень, просовывая руку в щель над цепочкой, пытался что-то выговорить, но получалось лишь мычание.
— Всё, всё! — прикрикнул как можно жёстче Михаил Борисович, стукнул-шлёпнул по руке незваного гостя. — До свидания! Идите, идите, молодой человек, идите спать!
И — захлопнул дверь.
Однако ж, не успел сделать и двух шагов, опять: тр-р-рл-л-лин-н-нь! тр-р-рл-л-лин-н-нь! тр-р-рл-л-лин-н-нь!..
Господи, ну почему именно к ним возмечтал попасть этот пьяный скот? Ведь рядом ещё целых пять квартир, причём, их, 93-я, не самая крайняя в секции-коридоре… Когда же, наконец, они сговорятся с соседями и закроют общий вход, поставят кодовый замок или домофон? Мало того, что днём всякие бомжи-попрошайки и торгаши-рекламщики бродят безнаказанно, звонят, так ещё вот ночью визитёр-
— Может, в милицию позвонить? — совсем уж лишне спросил Михаил Борисович.
Люба фыркнула.
Тр-р-рл-л-лин-н-нь! тр-р-рл-л-лин-н-нь! тр-р-рл-л-лин-н-нь!..
Ну, всё! Михаил Борисович, изо всех сил подстёгивая себя, раскочегаривая гнев в подвздохе, врубил свет, быстро натянул домашние штаны, накинул рубашку.
— Ты что? — вдруг вскинулась экс-супружница. — Не вздумай открыть! Там, может, их банда целая!
— Да какая банда! — отмахнулся Михаил Борисович, — Лежи уж теперь… з-з-заботливая ты моя!
Он выскочил в прихожую, решительно отомкнул-раскрыл все запоры, цепочку скинул, распахнул рывком дверь. Мальчишка отпрянул, выпрямился, оказавшись на полголовы выше Михаила Борисовича, распахнул руки как для объятия и ринулся в проём. Михаил Борисович упёрся ему в грудь ладонями, остановил, приговаривая: «Куда? Куда?», — развернул с трудом и чувствительно толкнул в спину:
— Идите! Идите, молодой человек! Домой, домой! Вы ошиблись адресом!
Захлопнув дверь, Михаил Борисович далеко отходить не стал. И — не зря.
Тр-р-рл-л-лин-н-нь! тр-р-рл-л-лин-н-нь! тр-р-рл-л-лин-н-нь!..
— Мать твою!.. Сволочь!! Гадина!!! — ярость захлестнула до перехвата дыхания. — Пшёл во-о-он!!!
Михаил Борисович рванул дверь, ухватил парня за рукав, потащил-поволочил по коридору почти бегом — откуда только силы взялись? Правда, пьяный щенок не сопротивлялся — перебирал-семенил ватными ногами, пускал пузыри. Может, в лифт его погрузить, да отправить вниз? Но тут парень утробно икнул и раз, и второй. Господи, да он сейчас блевать начнёт! И точно! Едва Михаил Борисович выволок парнишку по уличному переходному балкону на лестничную площадку, как тот мощно зафонтанировал. Тьфу! Михаил Борисович тычком запустил пьяного свинтуса вниз по тёмной лестнице и обтряс руки.
— Пшёл вон, свинья!
Парня совсем не было видно, лишь доносились из темноты, со следующей лестничной площадки, тошнотворные звуки. Вот гадство, придётся завтра на лифте спускаться, чего Михаил Борисович терпеть не мог — всегда ходил пешком по лестнице.
Для моциона.
Утро началось гнусно.
Для поправки здоровья в этот выходной послепраздничный день имелось два способа: одеться полегче, встать на лыжи да отмахать по речке километров десять коньковым энергичным стилем, или же, наоборот, закутаться потеплее, загрузиться в соседний кафешник и выцедить пару бутылочек лекарственного пивца…
Второй вариант победил.
Михаил Борисович, конечно, своё намерение про лифт не забыл, но сунулся по привычке на лестничный марш. Тем более, в лифте могли попутчики объявиться, кривиться начнут, а по обособленным лестницам в их несуразном доме «армянского» проекта, поди, никто из нормальных жильцов, кроме Михаила Борисовича, и не ходил. И, нате вам — сюрприз: тот подсвинок ночной (а кто же ещё?) спит себе на лестничной площадке, там, куда спустил его Михаил Борисович, дрыхнет как ни в чём не бывало в собственной блевотине, развалился. Фу-у-у!
Пришлось вернуться к лифту.
Когда через пару часов Михаил Борисович возвратился домой весьма взбодрившимся, с двумя бутылками пива в пакете (а-а-а, гулять так гулять!), бывшая благоверная встретила его жутко интересной вестью: на лестничной площадке между 5-м и 4-м этажами в их подъезде обнаружен труп неизвестного молодого человека. Молодой этот и пока неизвестный человек скончался, судя по всему, от
Что такое «асфиксия» — его Люба-докторша могла бы и не уточнять: ещё семнадцать лет назад, когда их первый и последний ребёнок родился мёртвым, Михаил Борисович услышал это змеино-холодное удушливое словцо. Его особенно тогда как-то болезненно поразило, почему врачиха, товарка Любы, произносит это мерзкое слово с ударением на последнем слоге — асфикс
Впрочем, чёрт с ним, с ударением! Не о том он думает…
Это что же получается? Это же получается-выходит совершенно абсурдная вещь… Выходит?.. Нет, лучше не додумывать! Не надо было толкать его в спину, ох не надо! Он бы, может, и сам потихонечку спустился вниз, ушёл восвояси… Чёрт, да это нелепость какая-то! Этого не может быть!..
Бывшая жена добавила ненужно:
— Его Дьяченко обнаружил: наклонился, думал спит, а у того лицо синее, и макаронины из ноздрей торчат…
Михаил Борисович отупело глянул:
— Макаронины? Из ноздрей?..
Прошёл на кухню, дверь плотно закрыл, суетливо достал пиво из пакета, отбил пробку о ручку холодильника, жадно глотнул раз, второй, третий… Весь облился.
Михаил Борисович до конца ещё не осознавал всю тяжесть случившегося, но от тоски уже подташнивало. Почему-то сравнение выскочило: будто сбил человека на дороге. Машины у него отродясь не водилось, но сравнение точное: ехал-мчался по дороге, был счастливым, улыбался; и вдруг в единый нелепый миг — раз! — и чужая жизнь кончилась-оборвалась, а твоя переломилась, под откос рухнула…
К чёрту, к чёрту, к чёрту эти тропы, всякие метафоры и сравнения! Хотелось завыть в голос. Ещё вчера Михаилу Борисовичу казалось, что хуже и гаже некуда: ни родных у него, ни друзей, ни семьи, ни дома своего; впереди — одинокая холодная старость где-нибудь в коммуналке… И вот теперь, что же, не то что в коммуналку — в общую камеру? На нары?.. Из сумбура мыслей какая-то одна — смутная, занозистая — особенно корябала мозг, никак при этом не проясняясь. Что-то — с бывшей женой… Ах, да! Что ж тут думать-гадать: Любовь Фёдоровне — это как подарок с небес. Разом все и жилищные, и личные проблемы решит…
Остро захотелось уйти, убежать из дома, хоть на время отдалить всё то, что должно теперь произойти-случиться. Михаил Борисович отставил пиво, вынул из кухонного загашника заначку двести рэ, стремительно выскочил за дверь. Люба что-то вслед крикнула.
Оставьте вы все меня в покое!
В кафе сидел до упора.
Домой приплёлся, уже ближе к вечеру, с вымученным решением: забраться в постель, отоспаться в последний раз (если заснёт), а утром — пойти и сдаться. Уж даже самые тупые его студенты и те, вероятно, усвоили кардинальную мысль-идею «Преступления и наказания» —
Однако ж дома Михаила Борисовича ждала свежая информация — она оглушила, как внезапный удар по лицу. Труп уже опознали: ночной бедолага оказался сыном, вернее, сынком Джейранова.
Боже мой! Кто такой Джейранов — Михаилу Борисовичу объяснять не надо было. Он, как и многие в Баранове, прекрасно знал: Джейранов не только полковник областной милиции, но и, по совместительству — один из паханов-хозяев города. Причём, из самых крутых, а может, и — самый. Впрочем, это не суть важно. Вернее, важно, но суть как раз не в тонкостях бандитской
— Доигрался? — жестоко съязвила бывшая.
— Да пош-ш-шла ты!.. — устало огрызнулся Михаил Борисович, глянул затравленно снизу вверх, скривился, со слезами выдавил. — Беги, беги, закладывай!
И тут: тр-р-рл-л-лин-н-нь! тр-р-рл-л-лин-н-нь! тр-р-рл-л-лин-н-нь! — звонок, совсем, как ночью: настойчивый, нахрапистый, нетерпеливый. Михаил Борисович вскочил в испуге со стула, схватил Любу за руку, сдавленно вскрикнул:
— Не открывай!
Но тут же сам понял несуразность, позорность своего порыва — обмяк. Люба пошла, открыла. Мужские голоса. Вскоре бывшая требовательно крикнула-позвала:
— Михаил, ну где ты там? Иди сюда!
Вот гадина! На гриппозных ногах пошёл. Обидно, что хмель куда-то совсем испарился-улетучился — а ведь даже сто пятьдесят граммов водки для куражу к пиву подмешал…
В прихожей громоздились два мента — капитан и старлей. В упор на него уставились. Михаил Борисович машинально руки за крестец завёл — думал, что и спрашивать ни о чём уже не будут. Однако ж капитан спросил и довольно вежливо:
— А вы тоже ничего не слышали ночью подозрительного в коридоре?
Второй уточнил:
— Звонки в двери? Голоса? Шум драки?
— Не-е-ет… — не совсем уверенно протянул Михаил Борисович, смутно понимая: что-то всё идёт не так, не по сценарию. Глянул на Любу, твёрже повторил: — Ничего. Мы ничего ночью не слышали… Спали. У нас днём здесь ходят по коридору, шумят… А ночью, обычно, спокойно… Правда, правда! Днём бомжи всякие…
Михаил Борисович чувствовал, что надо бы остановиться. И — не мог. Люба встряла:
— Извините, но ничем помочь вам не можем. Ни-че-го не слышали.
— Ну, коли так… — скривился капитан, кивнул напарнику. — Ладно, пошли дальше.
Когда дверь за ними закрылась, Михаил Борисович несколько мгновений смотрел на Любу во все глаза и вдруг неловко раздвинул-распахнул руки, ещё не надеясь вполне. Но жена качнулась навстречу, припала к нему, стукнула кулачком по груди, раз, другой — бессильно, от отчаяния:
— Дурак! Мучитель! Идиот! — подняла заплаканное лицо. — Ну, вечно ты во всякие истории влипаешь!
В голосе её было столько уже подзабытой нежности. Михаил Борисович понял, что и сам вот-вот захнычет-рассиропится, судорожно прижал Любу к себе, застыл, вдыхая запах её волос, так знакомо пахнувших яблочным цветом.
— Что же делать? Люба, что же нам делать?!
— Ничего, ничего, всё обойдётся! — Люба успокаивала его как маленького. — Никто не видел. Ты не виноват… Ты не виноват, Миша! Так получилось… У него, оказывается, девчонка на шестом этаже живёт — он просто этажом ошибся. Значит, судьба у него такая… Да и — был бы нормальный! Он, говорят, алкаш уже и наркоман… Он, рассказывают, уже убил кого-то… Это же бандитский выродок!..
Михаил Борисович почти уже не слушал лепет жены. Он всё сильнее, всё жарче сжимал её, подзабыто шарил руками по спине, с упоением ощущая, как под ладонями знакомо и податливо изгибается её всё ещё желанное тело. Он начал, задыхаясь, целовать её в ложбинку груди, в шею, нашёл наконец губы — припал жадно, ненасытно, как припадает к кислородной подушке задыхающийся от удушья человек…
— Люба!.. Любушка!.. Милая!.. — успевал пристанывать он, на мгновение прерывая поцелуи. — Не важно! Ничего не важно! Ты и я! Будем жить! Всё будет, как прежде!..
Он увлёк её в комнату. Нетерпеливо, словно молодожёны, они раскинули-разложили диван-кровать, суетливо разделись, помогая друг другу, бросились в постель…
Уже под утро в голове совершенно обессиленного Михаила Борисовича, в тот момент, когда он вслед за женой, уснувшей на его руке с блаженной улыбкой на распухших губах, собрался погрузиться в сладкий сон-отдых, мерцнула довольно кощунственная мысль: «Если для
Он никогда не думал (или забыл), что счастье может быть таким острым, таким пьянящим, таким всепоглощающим.
А сколько его впереди!!!
Он так и уснул, улыбаясь.
И, конечно, не знал, не предвидел (не дано человеку знать свою судьбу!), что на следующий день, когда Люба после загса и церкви (записались в очередь на регистрацию и венчание — чего ж откладывать?) решит пробежаться по магазинам, а он прямиком отправится домой, готовить семейно-праздничный обед, — припрётся Виктор Дьяченко, ближайший сосед из 85-й. Заглянет просто как бы по привычке, тридцатник на похмелье перехватить, а потом к разговору, заглядывая проникновенно в самоё душу, и выдаст: мол, не спалось ему позавчера, в ночь на третье, вот и увидал случайно в глазок, как Михаил Борисович какого-то пьяного хмыря тащит по коридору…
И почувствует Михаил Борисович себя так, словно накинули ему на шею петлю-удавочку, и стало ему трудно, совсем невозможно дышать…
Наш безразмерно-необъятный дом, громоздящийся Казбеком в центре города, вместил в свои квартирные клетушки население, по крайней мере, крупного села, а то и целого райцентра. Не дом — архитектурный монстр. И собак в нём обитает целая стая, голов эдак в сто, сто пятьдесят, а может быть, и — в двести.
Часов с шести утра, с самой несусветной рани, а вечером до полночи, до самой кромешной тьмы, во дворе нашего дома-Вавилона приливами и отливами вскипает псиное столпотворение — брех, визг, лай, вой. И вся эта собачья какофония щедро приправляется мерзко-повелительными хозяйскими криками-воплями:
— Стоять! Стоять! — Сидеть, сука! — Рядом! Рядом, я сказал! — Джексон, ищи, ищи! — Фу! Фу! — Назад! Наза-а-ад, Бим! — Маркиза, Маркиза, Маркиза, ко мне! — Цыц! Держите свою тварь, в конце концов! — Фас, Гамлет, фас!..
Порой, чаще по вечерам, мы с Фирсиком, моим великолепным котом (медово-рыжий, в белой манишке и белых же носочках), устраиваемся на лоджии и с безопасной высоты пятого этажа рассматриваем-наблюдаем эту тявкающую, гавкающую и скулящую публику. Фирсик мой принадлежит к самому
Тут я с ним не совсем согласен. И среди породистых собак встречаются симпатяги — с добрым, умным и благородным взглядом. Ну, можно ли не улыбнуться при виде лохматой узкомордой колли, длиннющей безразмерно таксы, сеттера с ушами до земли или совсем игрушечной болонки? И, напротив, городские бездомные псы… Не каждый из них вызывает симпатию. В большинстве своём они отвратно грязны, лишайно-облезлы, с поджатыми уродливо хвостами, забиты и трусливы.
Совсем другое дело —
Кстати, и в мире людей — да простится мне такая параллель! — скромная дивчина с природным румянцем на щеках и стыдливо потупленным взором куда как привлекательнее, чем самая породистая разфотомодель или разманекенщица с фиолетовыми губами и веками, взачмок жующая лошадиными вставными зубами заморскую отравную жвачку.
Впрочем, параллель-то ведь недаром выскочила. Оно так и есть: размалёванные девки проститутского вида выгуливают как раз догов и овчарок, причём, как правило, — кобелей. Похабная, надо сказать, картина: вихляет задом, обтянутым мини-юбкой или джинсами, равнобедренная хозяйка, а рядом трясёт выставленными напоказ кобелиными причиндалами здоровенный дог — проминаются. Болонок же, такс и коккер-спаниелей выгуливают, в основном, нормальные девчушки, очкарики-мужчины да престарелые бабуси. А уж если навстречу тебе ковыляет на кривых лапчонках какой-нибудь японский хин, мопс или бульдог с уродливой мордой пёсьего Вельзевула — ищи рядом ожирелого хозяина или сухопарую хозяйку с брюзгливо-надменной физиономией. Собаченции, действительно, на удивление пародийно передразнивают обликом своих хозяев. Или, наоборот, — хозяева своих псов.
— Ну, что, Фирс Иваныч, — шучу я иногда, — примем в нашу семью какого-нибудь лопоухого собачьего славянина — а? Назовём Емелей или Кузьмой. Будешь за уши его трепать.
Кот мудро щурится, коротко взмурлыкивает: мол, что попусту языком-то бить, — и опять свешивает пушистый усатый шар головы за барьерчик лоджии. И он прав, мой всё понимающий красавец котище: куда ж брать собаку, если в нашей с ним однокомнатной конуре уголка лишнего нету. Да и, признаться, я ленив и вял. Даже представить себе не могу, как можно дважды в день и при любой погоде выходить с хвостато-клыкастым питомцем во двор — гулять. Меня в дождь и под автоматом на улицу не вытолкаешь, я существо теплокровное, люблю сухость, покой и уют.
И, если уж на то пошло, не о себе надо думать, — о собаке. Даже трёх вылазок в открытый мир по четверти часа для любого сильного пса — мизер и издевательство. Да, да! Заточить овчарку, водолаза или сеттера в городскую квартиру-камеру — преступление против природы, насилие над животным, нарушение его естественных земных прав. Вот так, Фирсик. Поэтому мы с тобой не заведём даже добродушную дворняжку, хотя и очень хочется. Мы ж с тобой не инквизиторы, не фашисты, не красно-коричневые изверги, в самом деле, не скоты бесчувственные. Мы с тобой, Фирс Иваныч, — настоящие собаколюбы и псинофилы. Да?
— Мр-р-р! Мр-р-р! Мр-р-р!..
Фирс всеми четырьмя лапами — за.
С Полиной Яковлевной познакомились мы случайно, по воле водопроводного рока.
Есть такой. Взыграет от скуки, шутканёт и — превратит в одночасье жизнь вашу, ваше повседневное бытие в сырой кошмар и мокрую пытку. Ладно ещё, если свищ в горячей трубе проклюнется, и гейзер кипятковый зашипит мощно в ванной, а то и в комнате. Или — чёрт уж с ним! — стык в радиаторе отопления закапает-заструится горячими слезами. Это — не по вашей вине. Совесть человеческая и
Со мной же случился самый паскудный из сантехнических вывертов. В середине дня в городе нашем по решению мэрии, в целях чрезМЭРной экономии, отключают воду. И вот как-то, потревожив по забывчивости пустой кран, я по склерозности же забыл барашек крутануть обратно. И — ушёл. Вернулся я не скоро (гулял-прогуливался по Набережной) и…
У двери своей квартиры я застал взволнованную особу в махровом купальном халате. Она одной рукой давила-жала на звонок, а маленький кулачок второй разбивала яростно о дерматин моей двери. И при этом интеллигентно вскрикивала вполголоса:
— Эй! Ну, кто-нибудь! Эй, откройте же!..
Дверь пропускала сквозь себя парок, словно служила прикрытием в большую коммунальную баню.
Первая мысль моя — Фирсик! Моего пушистого шустряка я, увы, ограничивал в свободе, уходя из дому, — оставлял ему во владения лишь ванную и коридорчик. Сейчас явственно слышался из-за двери дикий нечеловеческий вопль — кошачий.
— Минутку, мадам!
Я схватил довольно бесцеремонно Полину Яковлевну (еще не зная тогда, что это Полина Яковлевна) за покатые плечи, переставил в сторону. Она залепетала что-то вроде:
— Вы? Вы — хозяин? Ой, что же вы делаете!..
Я быстро и молча заскрежетал замками, кое-как справился со всеми тремя и распахнул дверь. Через порожек плеснула клубящаяся вода. Раздался мяучий взвыв-стон, и мой обезумевший Фирс с обувной полки шуганул через всю прихожую на порог. И тут же, уже в полёте, узрев чужого человека (а чужих он терпеть не мог и трусил), котяра мой мокро-медовый задавленно хрюкнул, отпружинил от пола и взлетел ко мне на шею. Я перехватил его, скрутил, зажал под левой мышкой, бросился вместе с ним по горячему озеру в ванную и перекрыл-заткнул наконец дымящийся водопад. Потом сел на край ванны, задрал мокрые туфли на унитаз, приладил Фирсика на коленях и перевёл немного дух. Размеры катастрофы представлялись мне уже вполне.
Послышались шаги-шлепки, и в ванную-парную заглянула «мадам».
— Ужас! Кошмар! Ну, как же можно кран не закрывать? У вас-то хоть пол, а у меня и стены, и потолки — на кухне, в ванной, в прихожей… А я ремонт только-только закончила — трёх строителей нанимала. Сколько денег истратила!
Она вдруг заплакала буквально навзрыд, закрыв лицо перламутровым маникюром. Из-за розовой полы халата выглядывала розовая же, в ямочках, коленка. Да и лицо моей нижней соседки по стояку я уже успел рассмотреть: ничего, симпатичная — крашеная блондинка со светло-карими глазами. Глаза у неё были Фирсикового цвета — медовые.
Но ему-то, Фирсу Иванычу, чувствовалось, соседка как раз не по душе пришлась. Он — уже упоминалось об этом — чужих людей терпеть не мог, а женщин почему-то и на нюх не выносил. Он даже бывшую супружницу мою, когда она заскакивает порой за какой-нибудь юбкой или сумочкой, перестал узнавать и, с прищуром фыркая, исчезает моментально в своей цитадели-ванной, лишь только та появляется на пороге. А в Полине Яковлевне Фирсик сразу унюхал к тому же и самый невыносимый для него человеческий тип — собаковладельца. Да, как выяснилось пятью минутами позже, в квартире под нами помимо субтильной
Но пока было не до неё. Обезобразили мы с Фирсом келью Полины Яковлевны, действительно,
Прощай наше с Фирсиком лелеемое путешествие в деревню!
Увы, нам, увы!
И возвернулась моя стройотрядовская студенческая юность.
К слову, навыков столярно-малярно-сантехнических я никогда не терял, свою берлогу содержал в пристойном виде. И нынче хотел-намеревался перед деревней провернуть у себя очередную реставрацию. Но пришлось вот повозиться вначале этажом ниже.
Полина Яковлевна трудилась на благо отечества и собственного кармана на дому — в комнате беспрерывно скрипел и попискивал компьютер, стучали мягко клавиши, — поэтому я работал, особенно в первые дни, под строгим хозяйским доглядом. Совал в мои ремонтные дела свой нос, пачкал его алебастром и неугомонный Принтер. Ко мне он привязался с первой же минуты всей своей собачьей душой. Даже исходивший от меня терпкий для пёсьего носа Фирсиковый аромат Принтера не коробил. Впрочем, он ко всему сущему на земле относился, так сказать, с распростёртыми объятиями. Правда, пока я не ляпнул лишнего, рокового для бедного пса словечка, Полина Яковлевна чересчур уж не порицала антисобачье поведение Принтера. Когда в минуты отдыха-перерыва я присаживался на прикрытый газетой табурет и большой щен клал тяжёлую голову ко мне на заляпанные колени, умильным взглядом выпрашивая ласку, Полина Яковлевна вполушутку-вполусерьёз ворчала:
— Ишь, сторожевая собака называется! Как же ты, подлый изменник, охранять меня будешь — а? Ну, дармоед! А ещё «Чаппи» да сырой печёнкой его кормлю…
Я оказывался как бы между двух огней. С одной стороны, мне нравился беззлобный пёс, и я был полностью на его стороне. С другой — я с всё большим вниманием и особым интересом поглядывал на хозяйку квартиры. Она ходила дома в неизменном розовом халате, который как-то невзначайно приоткрывал моему холостяцкому жадному взору то аппетитные коленки, то не менее соблазнительную ложбинку в вырезе — там поблёскивал-вспыхивал массивный золотой крестик на цепочке. Да-а, о Полине Яковлевне нельзя было сказать даже в состоянии алкогольного цинизма: мол, дамочка эта уже основательно помята жизнью и потёрта мужиками. Стройна, свежа, прельстительна! Полина Яковлевна влекла меня к себе с каждым днём всё магнитнее, всё жарче. «Эге, — думал я, замывая жёлтые круги на потолке и прислушиваясь к собственному сердцу, — неужто?..»
Однажды, уже под конец ремонтной эпопеи, хозяйка пригласила меня на чай — вечером, после смены. Я отмылся дома, тщательно побрился, приоделся, нацепил даже галстук, прыснул на платочек одеколона. Фирс, наблюдая мои жениховские сборы, смотрел тигром и неодобрительно мявкал. Я, подчёркнуто игнорируя его, прихватил коробку ассорти и отправился вниз.
Полина Яковлевна, на моё удивление, красовалась всё в том же домашнем интимно-розовом неглиже. В комнате на придвинутом к софе журнальном столике теснились пиалы, блюдца с салатами, сыром, колбасой-салями, печеньем и конфетами, ваза с яблоками, господин Коньяк. Ого! Под столиком лежал Принтер и бил хвостом по ковру. Он обожал конфеты. Хозяйка предложила мне раскупоривать «Белый аист», а сама принялась грациозно разливать чай в пиалы. И вот тут в подвздохе у меня тревожно ёкнуло и сладко защекотало.
Она нагнулась слишком неосмотрительно над столиком, половинки халата сверху разбежались вовсе, и холёные полноватые груди Полины Яковлевны с ярко-пунцовыми сосками открылись взору моему полностью и до конца. Полина Яковлевна тут же спохватилась, зашторилась, а я вынужден был покраснеть и потупиться.
Потом, когда мы пили чай вперемежку со сладко-жгучим «Аистом», руки наши пару раз совсем случайно соприкоснулись. Выяснилось: температура у обоих одинаково повышенная. Полина Яковлевна, откинув прядку с влажного лба, пролепетала томно:
— Не посмотреть ли нам видик? У меня неплохой выбор: есть «Империя чувств», «Эммануэль», «Калигула»…
Ничего себе! Видеть мне подобного не приходилось, но слыхать — слыхивал. Между прочим, в квартире Полины Яковлевны, насколько я заметил, книг не водилось ни единой. На книжных стеллажах блестели яркой чешуёй видеокассеты. Красный угол в комнате занимал лупастый «Панасоник».
— Гм… — замялся я.
Было ясно: после фильма, а скорей всего во время демонстрации его мы с Полиной Яковлевной
— Разве что — «Эммануэль», — пробормотал я, смутно припоминая, что это, судя по слухам, наиболее мягкий фильмец из предложенных. Обрадованная хозяйка резко вскочила. Задремавший в ногах у нас Принтер вспрянул, рванулся и поддел на мощные лопатки ажурный столик со всеми его тремя ножками и тарелочно-пиальным грузом. Грохот, звон, крик.
— Поросёнок! — взвизгнула Полина Яковлевна, замахиваясь на незадачливого пса. — А ещё — чистокровная овчарка! Глупый, как дворняга паршивая. Обормот!
И вот тут, на беду Принтера, встрял я. Стряхивая с парадно-выходных брюк остатки оливье, я великодушно выступил на защиту лопоухого пса, — он приниженно распластался на ковре и смотрел печально-виновато маслеными глазами…
Ещё в самый первый день я чуть было не подвёл злосчастное животное. Когда нервозность чуть улеглась, когда хозяйка поняла уже до конца: катастрофу с потопом не отменишь и остаётся надеяться, что виновник, то бишь я, полностью загладит, замажет и забелит свою вину, тогда и появилась возможность расслабить разговор, пошутить. Я погладил собаченцию хозяйки по незлобивой башке:
— Вот какой барбосик! Помогать мне будешь, барбос?
— Хе, «барбос»! — фыркнула задетая Полина Яковлевна. — Да если этот пёс знал бы человеческий язык, он бы ни с вами, ни со мной разговаривать не стал. У него знаете, какая родословная — аристократ! Восточно-европейская овчарка чистейших кровей…
У меня хватило тогда такта не разубеждать хозяйку в обратном. Я лишь с лёгкой иронией поинтересовался:
— И сколько же в наши дни стоит голубокровный принц-овчар?
Оказывается, доверчивая женщина выложила за фальшивого «принца» сто тысяч рубликов. Да и то торговалась: фальшивособачники требовали полторы сотни штук. Щенки, выходит, по цене сейчас переплёвывают мой месячный оклад…
И вот на сей раз, вздумав оправдать как-нибудь неповинного барбоса, я разоблачил его подлинную сущность.
— Зря вы, Полина Яковлевна, так на него. Он не виноват, потому что он — не овчарка. Понимаете? Вы держите его не за того и требуете невозможного.
— Как то есть не овчарка? — поджала губы Полина Яковлевна. — У меня и бумага есть, с печатью — там вся родословная…
— Господи, да при чём тут печать? — раздражился я (терпеть не могу глупости, особенно — женской). — Вы только поглядите внимательнее на уши, на хвост, на окрас. Где вы видели у овчарок такие очёсы? А разве вы не замечаете, что формат у вашего Принтера сильно укорочен — индекс наверняка намного меньше сотни. А подвес шеи? Да любая овчарка с таким подвесом от стыда сгорела бы! А уж подуздоватость так и бросается в глаза… Короче, если с таким экстерьером собаку считать восточно-европейской овчаркой, то у меня в доме живёт тогда император персидских котов и кошек.
Признаться, я остался доволен своей защитительной речью, не подозревая её прокурорской сути. Полина Яковлевна, подавленная моей кинологической эрудицией, молча смотрела на добродушно стучащего хвостом Принтера. Взгляд её затревожил пса.
Он вдруг вскочил с пола и заскулил.
Порнушку в тот вечер мы с Полиной Яковлевной так и не посмотрели. Настроение у неё упало, да и я в заляпанных майонезом брюках чувствовал себя не в своей салатной тарелке.
А на следующий день я навёл в квартире соседки последний малярный марафет и по уши погрузился в собственные ремонтные заботы: переклеивал обои, красил полы, белил потолки, расширял книжные полки. В один из вечеров, оттащив полные вёдра к мусорным контейнерам, я, неспешно глотая большими порциями вечерний августовский дух, брёл к подъезду. Наша домовая собачья свора уже хозяйничала вовсю — пёсики, псы и псищи оккупировали весь двор. И вдруг я увидел Принтера. Он был один. Где же Полина свет Яковлевна? Я огляделся — нигде не видать. Странно. Я подошёл к собаке, сиротливо сидевшей на газоне под ивой, поставил вёдра.
— Принтер, Принтер! Привет, пёс!
Услыхав свою импортно-компьютерную кличку, Принтер взвизгнул, бросился ко мне, ударил грязными лапами в грудь. Хорошо, что я так и вышел — в спецовке.
— Принтер, глупый ты пёс! А где же твоя хозяйка?
Собака, стоя на задних лапах, ныряла и ныряла мокрым носом под мои ладони, взвизгивала и прискуливала под ласками. Ну, конечно, этот взрослый щен потерялся. И где же его роскошный ошейник с серебряными бляхами?
— Ну, пойдём, пойдём, я тебя
При потаённой мысли об этом «интересненьком» сердце моё томительно шевельнулось. Да и — чего скрывать! — не только сердце.
Лицо Полины Яковлевны при виде меня вспыхнуло, порозовело. Это — приятно, чёрт побери! Но тут же, увидав родного пса, она мгновенно вывернула улыбку в странную гримасу.
— Вот, — бодро возвестил я, — доставил вашу пропажу. Вознаграждение гарантируется?
— Спасибо, — без особого энтузиазма промямлила Полина Яковлевна. — Да вы проходите, проходите, чай будем пить.
— Увы, — выставил я аргументом грязные вёдра, — сейчас не могу: хочу сегодня покончить с ремонтом.
— Что ж… А может, — завтра? Приходите завтра вечером. Мы ж фильм так и не посмотрели…
Полина Яковлевна, придерживая розовые створки халата на груди так, словно готова была вот-вот их распахнуть, длинно, из-под накрашенных ресниц, глянула
— С удовольствием! — искренне воскликнул я.
Мне желалось поглядеть с Полиной Яковлевной томительную бесстыдную фильмушечку. Очень желалось.
— Ну, заходи, дармоед, — прираспахнула дверь перед кротко сидящим псом хозяйка.
Тот, взвизгнув, бросился домой.
— Как же это он у вас потерялся?
— Да что с него взять, — махнула рукой Полина Яковлевна. — Дворняга она и есть дворняга. Совсем бы пропал!
Вот так да…
На следующий день, уже ближе к обеду, я завершил-таки ремонтный марафон — финиш! Собрав остатний мусор, потащился на помойку. Внизу, перед дверью подъезда, сидел Принтер.
— Эге, что это? Почему ты здесь, пёс?
Принтер заскулил.
Сбегав быстренько к контейнерам, я вернулся.
— А ну-к, пошли!
Полина Яковлевна, приоткрыв дверь, сразу перестала притворяться.
— Да, я дала ему свободу. Пускай живёт, где хочет. Мне в квартире дворняга не нужна.
— А Сент-Экзюпери? — нескладно спросил я.
— Да перестаньте вы! — досадливо отмахнулась Полина Яковлевна.
— Ну, а — сто тысяч? Не жалко? — завёл я с другого конца.
— Пропади они пропадом! На жратву ему больше уйдёт.
Понятно — убеждать бесполезно. Но на всякий случай, по инерции, ещё даванул:
— Но ведь он погибнет.
— Мир не без добрых людей — кто-нибудь подберёт. Вот вы, кстати, если такой собаколюб, и возьмите — а?
Молча с минуту смотрел я в медовые глаза женщины, смутно о чём-то сожалея. Потом склонился к напряжённо сидящему псу, потрепал по шее.
— Ну, пойдёшь со мной? Пошли, Принтер!
Я сделал пару шагов. Но пёс, гавкнув в мою сторону, устремился к хозяйке. Та захлопнула дверь. Принтер заплакал в голос, вскинулся и заскрёб когтями дерматин.
На мой звонок Полина Яковлевна приоткрыла дверь узко, на цепочке. Во взгляде её доброжелательности плескалось маловато.
— Извините, но вы же видите, — собака не идёт. Дайте мне взаймы ошейник, я потом верну.
Она прикрыла плотно дверь, потом вновь расщелила, просунула ошейник. Принтер воткнул нос в родную квартиру и чуть не угодил в дверной капкан. Он недоуменно посмотрел на меня, вновь заскулил.
— Всё, брат, ты здесь больше не жилец. Придётся тебе сменить и хозяина, и квартиру. Да и кличку мы тебе более благозвучную придумаем. Во! Хочешь быть — Кузьмой?..
Надо было видеть Фирса Иваныча, когда мы с Кузьмой объявились на пороге.
Котяра мой от внезапности и невероятности происходящего потерял рассудок, всё своё достоинство. Он вскочил на обувную полку, выгнул спину радугой, распушил хвост и гриву, вытаращил яростно глаза и включил сирену. Пёс, позабыв свои печали, добродушно-игриво гавкнул: гав! гав! чего ты?
— Фирсик, ты, и правда, чего это? Ай-я-я! Ведёшь себя, как котёнок. Это же — Кузьма. Твой новый товарищ. Он у нас жить будет.
Фирсику стало стыдно. Фирс опомнился. Фирс Иваныч снова натянул на себя флёр мудрости и флегматичности. Он с достоинством распрямил спину, уменьшил в размерах хвост, спрыгнул на пол, подошёл сначала ко мне, демонстративно потёрся о ноги — мол, знайте, чей это хозяин, — затем издали, по воздуху, обнюхал хвостатого пришельца, фыркнул, развернулся, «зарыл» гостя передней лапой, словно невкусную еду или собственные отходы, и гордо удалился в глубь своей резиденции — в ванную.
— Он у нас, брат, такой, Фирс Иваныч-то — зазнаистый, — извинился я перед Кузьмой за не очень-то гостеприимное поведение кота. — Ничего, подружитесь. Это он с виду такой фуфырчатый, а в душе-то — добряк из добряков. Давай-ка, брат, пропитание соображать.
«Педигри», «Чаппи» и прочих иноземных кормёжек у нас в доме, естественно, не водилось, но имелся добротный свежий суп — мясной с вермишелью. Я пожертвовал на благое дело одну из двух своих эмалированных чашек, набухал до краёв тёплого варева, покрошил хлеба. Принтер-Кузьма понюхал, чавкнул пару раз (чувствовалось — из вежливости), благодарно лизнул мне руку и улёгся у входной двери. Нарисовался из тёмной ванной Фирс, брюзгливо оглядел собаку и продефилировал на кухню, к своей мисочке.
Кузьма так и пролежал у порога до ночи, положив грузную голову на лапы и уставившись взглядом в дверь. Фирс даже несколько раз, пока мы с ним смотрели телеящик, спрыгивал с моих колен, выходил, потягиваясь в прихожую, осматривал внимательно неподвижного пса, фыркал в недоумении и возвращался на тёплое своё насиженное местечко. Когда я вывел перед сном пса погулять, он на обратном пути вновь начал рваться на четвёртый этаж — еле справился.
Спальным ложем моему коту служил шифоньерный ящичек с подстилкой, стоящий у двери в ванную. Я Фирса изолировал на ночь, ибо в первые дни, в кошачьей своей юности, он, ночуя со мной в комнате, взялся будить меня ещё затемно, ни свет ни заря. Теперь Фирс так надрессировался, что сам, только лишь я шёл чистить зубы перед сном, устраивался на своей постели, зевал со стоном, клал умную башку на ребро ящичка и послушно закрывал медовые свои гляделки. Кузьме я на первый случай постелил мешок дерюжный прямо у выхода. Там, где он уже вылежал себе место.
Легли. За окном побрехивали безродные собаки, лязгали вагоны на станции, пересмеивались и весело матерились резвящиеся во дворе девчонки-мальчишки, но все эти звуки лишь подчёркивали, оттеняли ночную вселенскую тишину, окутывающую город, заползавшую во все закоулки моего жилища.
Вдруг тихий тонкий вой пробуравил ночь, стряхнул с меня сладкую первую дремоту. Проклятье! Вой усиливался и перерос в непрерывное завывание. Я уже выкарабкивался из постели, когда к собачьим стенаниям присоединился и кошачий рёв. Я думаю, все соседи всполошились и сидели теперь на постелях с выпученными глазами и волосами торчком.
Я врубил свет, выскочил в прихожую. Пёс, встав на задние лапы, упёрся передними в дверь, сминая рекламный календарь, и выл в глазок. В своём ящичке топорщился выгнутой спиной взбудораженный Фирсик.
— Хватит! — строго прикрикнул я на Кузьму, шлёпнув его по хребту. — Хватит! Это ещё что? А ну-ка — спать!
Пёс крутнулся на месте, поджал хвост, улёгся, виновато взглядывая на меня влажными глазами. Я взял кота на руки, успокаивая:
— Ну-ну, без истерик! Как бы Кузьма Емельяныч тебя неврастеником не сделал…
Второй взрыв случился через час. Пёс как бы сорвался со всех цепей и выл, не прерывая, в голос даже тогда, когда я снова выскочил в коридор. Он не хотел ничего слушать и понимать.
— У-у-у-у-у!.. У-у-у-у-у!..
От календаря-плаката с полуголой кинозвездой остались клочья. Из квартиры справа, где, между прочим, обитала злющая бульдожиха, заколотили в стену. «Наверняка ведь и Полина Яковлевна, сучка, снизу слышит», — мелькнуло в голове. Фирс неодобрительно смотрел из своего угла, хмуро щурясь.
Я второпях оделся, прихватил фонарик — в подъезде нашем утвердилась хроническая темь, — отворил дверь. Принтер взвизгнул, бросился вон и мгновенно исчез.
Когда я спустился на этаж ниже, дверь квартиры Полины Яковлевны уже светилась щелью, и оттуда змеился шип:
— Пш-ш-шёл отсюда! Цыц, парш-ш-шивец!
Принтер неуверенно вилял хвостом, коротко взлаивал, просясь домой.
— Извините, — решительно встрял я в их диалог, — но его невозможно удержать. Он спать не даёт! Вы должны его впустить.
— Ещё чего! Я вам русским языком сказала: мне этот пёс не нужен. Забрали — забирайте. Спать мешает, — выбросьте на улицу. Только мне спать не мешайте — у меня завтра работы невпроворот.
В цепочный узкий проём я разглядел, что хозяйка красовалась в прозрачной ночной сорочке. Сквозь розовую паутину ткани просвечивал ало рдеющий сосок…
Чёрт бы её побрал с её алыми сосками и всем остальным — стерва крашеная!
Я ухватил грубо пса за ошейник и поволок по лестнице. Он, упираясь, катился на твёрдых лапах, как на водных лыжах. Я вытащил прискуливающего Принтера, не желающего становиться Кузьмой, на волю, за дверь подъезда. Пускай ночь помучается, а завтра что-нибудь придумаем. Утро вечера завсегда мудренее. Только вот — снять ли ошейник?.. Нет, лучше оставить, а то примут за бродячего барбоса, отловят на живодёрню.
Дома, в тихом уюте, наскоро приласкав-ободрив всё ещё колючего Фирса Иваныча, я укутался поплотнее в одеяло и начал медитировать: спать…спать…спать…
Из-за окна, издалека-издалека, глухо доносился беспрерывный вой.
Спать! спать! спать!..
Наутро я первым делом, сам ещё не позавтракав и проигнорировав мявканье кота, выудил всё мясо из супа, завернул в клочок целлофана и выскочил во двор. Принтер сидел на газоне под ивой. При виде меня он нехотя шевельнул хвостом, привстал. Я подсунул ему под нос мясные кости. Пёс обнюхал их, прихватил одну клыками, подержал в пасти и положил.
— Эх, пёс ты пёс! Что же с тобой делать, а? Гибнешь ни за понюх табаку, животина ты разнесчастная.
Да-а-а, Принтеру — если бы он только мог по-настоящему мыслить, — оставалось только самому смертоубиться.
Я поднялся домой, нашёл в справочнике телефон ветлечебницы…
Полина Яковлевна — это сразу бросалось в глаза — уже терпеть меня не могла. Она меня ненавидела, видать, потуже, чем своего бывшего пса.
— Ну — чего — вам — ещё — от — меня — надо?!
— Понимаете ли, вашего Принтера придётся усыпить — иного выхода нет. Я узнал: надо двадцать пять тысяч.
— Что-о-о? И вы хотите сказать: я должна выложить эти денежки?
— Ну не я же! Собака всё-таки ваша. Вы только дайте деньги: я сам отвезу — вам никаких хлопот.
— Всё! — отрезала Полина Яковлевна. — Отстаньте от меня! Никаких денег я не дам — я не миллионерша.
И она захлопнула дверь. Минуты две ещё, задавливая гнев, стоял я перед чёрным дерматином и до боли сжимал кулаки. Так хотелось садануть пинком, вышибить дверную коробку, сказать вонючей этой бабе пару ласковых…
Дома я созвал военный совет.
— Ну, что, Фирс Иваныч, делать будем? Жить Кузьма у нас не хочет и не будет. На улице он погибнет, а прежде настрадается-натерпится всего… Увы, и, увы, один лишь выход — а?
— Мр-р-р! Мр-р-р! Мр-р-р!..
Кот мой со мной согласен. Мы с ним отлично понимаем друг друга.
— Ну, что ж, придётся от «автоденег» отщипнуть. Так мы никогда и не накопим с тобой на «жигуль».
Я разыскал сберегательную книжку, попил наспех кофе, подпитал и кота: налил ему молока, отрезал кубик сыра, сдобрил его из пипетки парой капель витаминного раствора. Потом оделся, прихватил зонт — собиралась, судя по всему, гроза — и вышел.
Принтер так и сидел под ивой, тоскливо посматривал на серый свет.
Сняв деньги с книжки, я заскочил ещё в два-три места по делам, съездил на другой край города в разведку, — где же расположена эта ветеринарная больница, переждал грянувший-таки потоп в кафешке. Вернулся я домой далеко после обеда.
Пса под деревом не было.
Что такое? Где же он? Я сходил к соседним подъездам вправо и влево, окинул взглядом двор — Принтер исчез. Первая мысль: ну, слава Богу, опомнилась Полина Яковлевна, очеловечилась. А может, кто другой собаку взял? Ведь видно сразу: не бродячая, с ошейником.
Хотел сперва постучаться к Полине Яковлевне, но уж до того нервировало одно только воспоминание о ней, что решил отложить свой визит до более крепкого настроения.
«Да куда ж ему больше деваться? — успокаивал я сам себя. — Конечно, дома сейчас лежит и хвостом ковёр выбивает…»
Эх, зря только сберкнижку потревожил!
К Полине Яковлевне я так и не заглянул ни в этот день, ни на следующий.
Принтера не видать во дворе, да и своих забот навалилось воз и маленькая тележка — не до чужих псов.
В среду вечером я опять потащился с мусорным ведром во двор. И чёрт его знает, откуда столько отходов набирается, — не успеваешь оттаскивать.
Мусорные контейнеры в дальнем углу нашего двора занимали обширную площадку, теснилось их штук десять. Я направился к самому дальнему, из которого мусор ещё не вываливался. Железный короб стоял почти впритык к деревянному забору ограждения, заросшему кустами и высокой травой. Я уже опрокинул ведро, постучал по краю контейнера, вытряхивая дочиста, и уже повернулся уходить, как вдруг что-то как бы подтолкнуло меня. Я невольно заглянул в проём между мусорным баком и забором. Сердце притиснуло.
Там лежал Принтер.
Он был ещё жив. Правый глаз запёкся кроваво-студенистой плёнкой. Из ноздрей медленно высачивались алые капли и падали на лапы. Трава под его мордой краснела уже застывшими и ещё засыхающими пятнами, над которыми клубился рой мух. Бока собаки судорожно вздымались и опадали. Ошейник с серебряными бляхами исчез.
— Принтер! Принтер! — вскрикнул я, тронул его за холку.
Пёс медленно приоткрыл уцелевший глаз, сквозь смертную муть глянул на меня и начал поднимать голову. Но лишь чуть оторвал её от лап, растягивая красные паутины, покачал ею из стороны в сторону, словно укоряя кого-то, и вновь бессильно уронил. Хвост его еле шевельнулся, вильнул. Чувствовалось, у бедного пса отбиты все внутренности, переломаны кости.
Я стоял над ним, сглатывая спазмы в горле. Я не знал, что делать. Пёс устало закрыл глаза, со свистом втягивая и втягивая живительный воздух, а взамен выпуская из себя капля за каплей жизненную кровь.
Я вытер кулаками глаза, подхватил ведро и кинулся к подъезду. Сейчас вышибу дверь, схвачу эту паршивую суку за волосы, притащу на помойку — пускай полюбуется!
Мы столкнулись у лифта. Она несла мусорное ведро.
— Вот! Как раз! — рявкнул я, испугав её. — Пойдёмте, пойдёмте, я вас провожу! Я вам что-то интересное покажу — жутко интересное!
Полина Яковлевна, ошеломлённая напором, молча цокала каблучками за мной. Узкая юбка сдерживала, мешала — я буквально тащил её за локоть.
Принтер на сдавленный вскрик Полины Яковлевны разлепил веки, глянул на неё мутным зрачком, хотел, видно, рвануться, вскочить, но лишь предсмертная судорога скрутила его. Пёс вытянулся по земле, содрогнулся и издох. Глаз его так и остался открытым, он смотрел на бывшую хозяйку с неизбывным мёртвым недоумением. Из чёрного носа медленно высачивалась последняя капля крови.
Полина Яковлевна застыла столбом, нелепо держа на отлёте полное ведро.
Я повернулся и пошёл. Не хотелось ничего ни говорить, ни слушать.
Дома я подхватил у порога Фирсика, зарылся лицом в его густую тёплую шерсть.
И — заплакал.
Ещё с конца мая и вот уже который день наша чернозёмная полоса пародирует Африку.
Температура в тени взбрыкивает до тридцати пяти, а наш спиртовой Цельсий, висящий за окном на самом солнцепёке, и вовсе зашкаливает за полста. Все двери-окна в квартире распахнуты, но даже сам господин Сквозняк, судя по всему, разомлел от жары и подрёмывает где-нибудь в углу под диваном. Наш рыжий пушистый котяра валяется целыми днями пластом на ковре, отбросив лапы, почти без сознания, изнемогая в своей барско-сибирской шубе. Я сам, обливаясь беспрерывно потом и каждый час водой из-под душа, уже еле удерживал себя за письменным столом — мозги расплавились, работа не шла.
Так что, когда супружница звякнула со службы и робко предложила-попросила: мол, а не съездил бы ты на огород да не полил бы гибнущий низа понюх табаку овощ — я ломался недолго. Правда, сделал, конечно, вид, будто у меня за столом работа кипит, бурлит и пенится, и если я откликаюсь на просьбу огородную, то надо воспринимать это как великое самопожертвование и подвиг…
Собрался я быстро. В рюкзаке всегда уже наготове всё необходимое, без чего нельзя за город выезжать — на рыбалку, по грибы, на садовый участок. Мало ли чего! Так что я лишь развёл в холодной воде смородинового варенья, заправил морсом пластиковый баллон из-под «Пепси», сунул его в рюкзак, а рюкзак приторочил к багажнику велосипеда. Затем привычно экипировался: белая сатиновая кепочка, очки, майка с яхтой на груди, плавки, пролетарско-красные трусы-шорты с белыми лампасами, сандалеты. Когда выволакивал с лоджии велосипед, котяра поднял было тяжёлую угарную голову — не выскочить ли в коридор? Но я прикрикнул:
— Лежи, лежи, страдалец! В такую жару только сильные существа, с характером, действуют — куда тебе!
Косматик согласно зевнул и уронил усатую башку обратно в сон. Я же, в предвкушении уже скорого погружения в прохладно-ключевые воды озера, действительно ощутил прилив энергии и сил. Бодро втиснул велосипед в лифт, потом вытащил его из подъезда, взнуздал и покатил, продавливая-раздвигая яхтой кисельное марево бетонно-асфальтового городского зноя.
К счастью, мы живём недалеко от реки. Всего пара опасных перекрёстков, и вот я уже оставил позади пешеходный подвесной мост через речку, проехал пологий спуск с тремя громадными клумбами, поглядывая с завистью налево, где на пляже кейфовала толпа праздных голых горожан. На бетонку предусмотрительно выезжать не стал — уж больно много сумасшедших авто да плюс ко всему тряские швы-рытвины через каждые пять метров. Нет, я тихонечко и скромно покатил по пешеходной тропочке-обочине, ласково позвякивая звоночком поспешающим на свои фазенды старичкам-старушкам. Впрочем, надвинулся уже вечер, так что за город устремились на своих двоих и отработавшие своё не имеющие колёс обыватели. Густел прямо на глазах и поток лимузинов — «запорожки», «жигулята», «волжанки», иномарки. Между прочим, у меня ведь тоже иномарка: двухколёсная дорожная машина «Аист» благородного цвета кофе с молоком — «Made in Belarus». Сейчас такой велик уже на пол-лимона тянет — в сто раз больше, чем «Москвич» до перестройки.
За вторым мостом я свернул налево, на старую объездную дорогу, и помчал по-над правым берегом реки, обвиливая рытвины, по раздолбанному асфальту дачного посёлка. Когда я езжу один, без жены с её медлительно-дамским драндулетом, я выжимаю из «Аиста» приличную скорость. Да так и приятнее — хоть чуток обвевает вспотевшие чресла, лицо и грудь.
На въезде в лес — а он начинается сразу за крайним огородом посёлка — я ритуально вскидываю правый кулак, приветствую:
— Здравствуй, Лес!
Лес охотно откликается соловьиными трелями. Этих гениальных звонких птах в данной пуще, такое впечатление, — целая концертная бригада. А сам этот пригородный лес удивительно густ, чащобен, дик, действительно — пуща пущей. Я с удвоенной энергией подналёг на педали, слушая соловьёв и сам насвистывая-прищёлкивая под нос не хуже лесного Карузо. То и дело меня обгоняли легковушки, микроавтобусы, грузовики. Я же порой обгонял лишь каких-нибудь заржавленных дядек и тетёх, влачившихся со скрипом на своих грязных велоклячах. Вот кого не понимаю и терпеть не могу — экономщиков смазочного масла. Чтоб у них у самих так суставы скрипели!
Дорога петляет то прямо сквозь чащу, то выныривает-вырывается на простор прибрежной прогалины И вот на очередном светлом участке я и увидал бордово-красный «жигуль», приткнувшийся на обочине. Невдалеке, у кромки леса, кряжистый человек в яловых сапогах, штанах-галифе и рубахе навыпуск цвета хаки деловито орудовал топором. Он обдирал ветки с молодой, ещё стоящей на корнях осинки.
Я невольно тормознул. Первая мысль: ведь меня только что обогнали пять-шесть машин — почему же он так открыто браконьерствует? Я углядел через стекло «Жигулей»: на заднем сидении наискосок лежит уже целый пук берёзовых и осиновых обрубков. Делавар в галифе, видно, заготовлял подпорки помидорные.
— Эй! — как можно строже окликнул я. — Что же вы делаете?!
Солдафон обернулся: бритый, красномордый, две громадные, с фасолину, бородавки над правой бровью и под носом; глазки свиные, буравчатые. Явно — отставной майор или прапор-самодур, повидал я таких в армии.
Мимо промчались один за другим три авто. Мужик смерил меня пренебрежительным взглядом от очочков до сандалет вместе с моим «лисапедом», сплюнул-цыкнул сквозь зуб.
— Езжай-ка, парень, дальше от греха, не мешай тут!
Он отворотился, присел на корточки, взялся подрубать ободранное деревце. Он меня буквально за муху, за козявку держал! Сердце у меня забухало, подскочило к горлу. Я перекинул ногу через седло, слез с велосипеда, твёрдо скомандовал:
— А я сказал — прекратить! И — немедленно!
Лось этот обернулся через плечо, молча принялся смотреть на меня. Лицо его наливалось краской, багровело под цвет «Жигулей».
Вдруг он вскочил, перехватил недвусмысленно топор и, поигрывая зайчиками, неторопко и тяжело ступая, двинулся в мою сторону. Я растерялся. Разум подсказывал: не посмеет, гад, пугает только! А сердчишко — жим! жим!! жим!!! Уж больно взгляд нехороший у куркуля — прозрачный от ненависти, бешеный. Такие бывают — я видал — у наркоманов и психов.
И я дрогнул. Хуже того: я — засуетился. Я взглянул назад — нет ли какой машинёшки? Пустынно. А мне — куда?! Мужик справа и чуть по ходу. Если рвануть вперёд, он наперерез перехватит. А если назад — пока развернёшься! И тут я заметил с ужасом — педаль левая у моего «велика» торчит чуть в противоход, на тормоз. Ну, всё — влип!
Но правду говорят: в минуту смертную силы человека утраиваются. Я всей тяжестью тела толкнул велосипед вперёд, на разгон, два-три раза мощно оттолкнулся от асфальта и прыгнул на ходу в седло. Адская боль пронзила пах, я чуть не бросил руль, но удержал, поймал подошвами педали и, стоя, начал бешено месить-топтать шатунно-педальный механизм, рывками набирая скорость. Озверевший псих прыгнул к дороге, выкинул руку с топором и цапанул таки. Я услышал-почувствовал металлический скрежет-удар.
Я испугался: сейчас он метнёт свой дурацкий топор, как томагавк, и тот врубится мне прямо меж лопаток!..
Отмчался я шагов сто, обернулся, затормозил, перевёл дух.
Браконьер, уже забыв обо мне, шагал делово к лесу. Я глянул: красный световозвращатель как корова языком слизнула, крыло заднее проломлено до колеса. Со стороны города неслась очередная «Нива». Я дождался, пока она проедет, свёл своего покалеченного «Аиста» на траву, уложил, развязал рюкзак. Надо было, идиоту, сразу, ещё до напрасных разговоров с этой сволочью, рюкзак потревожить.
Дело в том, что в наборе необходимых вещей, без которых немыслимо удаляться от дому, среди валидола, пузырька с одеколоном (антисептик!), ножа, верёвки, спичек, записки с ФИО, адресом и группой крови, бинта и тэ пэ в рюкзачке моём хранилась и самая наинеобходимейшая в наши мрачные дни штуковина — люгер. Восьмизарядный автоматический пистолет немецкого производства калибра 8 мм. Я купил его ещё в прошлом году, когда дойчмарка стоила чуть больше тыщи деревянных. Он вместе с парой коробок патронов обошёлся мне без малого в четыре зарплаты. На кобуре я сэкономил. Я сам сшил-сварганил отличную кобуру из старого своего студенческого — под крокодила — портфеля.
Но всё равно жена и по сию пору ворчит за разор семейной кассы, правда, я её не слушаю: что с бабы возьмёшь — мозги-то куричьи! Да, пускай пистолет всего лишь газовый, но тот, кому доведётся заглянуть в бездонную дырочку дула, разве ж усмотрит, что ствол изнутри гладкий, без нарезов? Да и газовый заряд из кристаллического
К слову, я давно уже мечтал вооружиться. При моей интеллигентно-хиловатой
Я хотел-искал только люгер. Я о нём вычитал в минуту отдохновения то ли в романе Хэммета, то ли Чандлера, а может, и Рекса Стаута. Уж больно название-фамилия пистолета чарует-интригует, звучит таинственно и грозно. Это вам не какой-нибудь допотопный пошло-обыденный маузер, браунинг, вальтер или наган. Да к тому же я узнал, что пистолет системы люгер — прямой потомок-родственник знаменитого парабеллума. А ведь «пара беллум» — вторая часть латинской пословицы «Si vis pacem, para bellum!» («Если хочешь мира — готовься к войне!»). Ну, кто бы мог подумать — какова поэзия!
Сперва, правда, я размечтался заиметь газовый револьвер модели «Люгер» — опять же, дань детскому увлечению вестернами; однако ж, барабанная штучка из семейства люгеров оказалась в полтора раза дороже пистолетного собрата — не потянул. Впрочем, пистолет «Люгер М-88» пусть и не так эффектен на вид, зато полегче револьвера, более компактен, удобен в работе и имеет на два заряда больше.
Итак, настала минута испытать мой люгер в деле.
Я вынимаю его из кобуры, для чего-то дую в дуло. Полкило успокоительной тяжести приятно оттягивают руку, ребристые щёки рукояти, прильнув к ладони, сливаются с нею. Затвор я специально пока не взвожу. Я встаю и, держа люгер за спиной, размашисто вышагиваю по дороге. Солнце безжалостно жжёт-слепит глаза.
Мужик увлечённо крушит очередное деревце, не замечая никого и ничего вокруг. Я схожу с асфальта, приближаюсь к «Жигулям», выставляю пистолет от живота.
— Эй! Эй, товарищ-ч!
Тот дёргает головой, с диким недоумением таращит буркалы. Рот его расщеливается, сверкают золотые и железные резцы. Он в столбняке. С подбородка его стекает трудовой пот.
— Эй! Топор брось! Брось топор в сторону, я тебе говорю!
В своих трусах и майке я чувствую себя пионерчиком, играющим в «Зарницу». Я демонстративно, напоказ, оттягиваю левой рукой кожух-затвор до конца, вздёргивая на боевой взвод курок, резко отпускаю. Под действием тугой возвратной пружины затвор устремляется вперёд, грозно лязгает, загоняя патрон в патронник.
— Н-у-у-у! — рявкаю я, дёрнув дулом.
Прапор тупо смотрит с полминуты, вдруг корчит зверскую гримасу, вскакивает, опять, как давеча, перехватывает-сжимает топорище побелевшими пальцами и роботом идёт на меня в психическую.
Чёр-р-рт! Надо решаться! Я вцепляюсь в рукоять обеими потными ладонями, выбрасываю люгер на всю длину рук, улавливаю на мушку раскрасневшийся бычий лоб. Не поспешить бы — заряд убоен только до трёх метров. Пот струится из-под кепки, заливает глаза, мешает целиться.
Выстрел!
Псих спотыкается, мотает, как бык, головой и, взметнув наотмашь топор, кидается на меня...
«Вот и всё! Значит, патроны, как у Игоря Талькова, — фальшивые! Сейчас мозги мои брызнут!..»
Я напрочь пережимаю в горле дыхание, прикусываю до боли губу и плавно нажимаю собачку. Я чувствую, словно бы даже вижу, как в металлическом нутре люгера соскальзывает вниз шептало, освобождая курок — курок, в свою очередь, срывается с места, безжалостно бьёт ударник — тот пробивает бойком капсюль — капсюль воспламеняется и взрывает внутри патрона порох — ядовитые кристаллы, выдавив-разлепестив жёлтую пластмассу заглушки, вырываются из ствола мощной струёй, врезаются в плоть…
Враг мой роняет топор, цепляется корявыми пальцами за лицо, падает на колени, утыкается лбом в траву, взвывает.
— Вот так! — говорю я, восстанавливая дыхание, и ещё несколько мгновений удерживаю на мушке подбритый, весь в сизых складках, загривок негодяя.
Затем я подхожу к нему вплотную, поднимаю с земли топор. Теперь надо действовать шустро — медведь этот оклемается уже через пяток минут. Сперва, в горячке, я хочу расшибить к чёртовой матери вдребезги все стёкла в воровской машине. Злость во мне так и кипит-напирает. Я сейчас воздам в лице этого хапуги всем соседям хапужным по дачам-огородам, которые огородили внаглую свои участки наворованными в лесу дубками да берёзками. Я хочу также, чтобы гад этот ответил и за обнаглевших попов-нехристей, которые в светлый праздник Святой Троицы губят целые рощи цветущих берёз, вместо того, чтобы по древнему православному обычаю украсить храмы на радость Богу и людям всего только скромными берёзовыми ветвями. Ух и ненавистны мне все эти браконьеры, погубители русского леса! В наши окаянно-перестроечные дни, почуяв беспредел, они крушат-губят деревья открыто, безбоязненно и без меры.
Я готов был уже садануть с размаху топором по ветровому стеклу, как вдруг, уже слегка поостыв, резонно сам себя спрашиваю: а зачем же в лесу богомерзко стеклом сорить? И тогда я аккуратно и слегка тюкаю обушком по стеклу раз за разом. Оно раззвездивается-туманится паутинами трещин. Точно так же я разукрашиваю-порчу заднее стекло и боковые.
Ну, не-е-ет, этого мало! Пускай-ка заплатитза деревца сполна и подороже. Я откладываю люгер на траву, ухватываю топорище двумя руками, размахиваюсь от души и ахаю по правому переднему колесу, целясь попасть бритвенно-острым уголком. Пробиваю с первого удара — колесо устало пшикает и оседает. Я перехожу к следующему…
Когда я приканчиваю последнее колесо, хозяин тачки, перестав выть и стонать, переходит на отборный мат и проклятия, начинает корячиться-подниматься с колен, выдавливая кулаками глаза. Лицо его багровится страшными волдырями.
— Сволочь! Падлюга! Раздолбай грёбаный! Убью, сука! — ревёт-плачет он.
И вот тут я поступаю жестоко и глупо. Я, как мавр, сделавший своё правое дело, должен был уйти. А вместо этого, услыхав угрозы и припомнив мгновенно, как хряк этот только чудом не врубил мне топором в позвоночник, я подхватываю люгер с травы и судорожно, в упор, буквально с двух шагов, всаживаю новый заряд ему в морду...
И тут сзади визжат тормоза. Я оборачиваюсь — патрульный канареечный уазик. Из него выскакивают два мента. У переднего, рядового, рвётся с поводка овчарка; второй, сержант, на бегу расстёгивает кобуру своего «макарова».
Я инстинктивно, автоматически отбрасываю люгер в сторону...
Чертыхнувшись, я тормознул — чуть не проскочил свой поворот.
Асфальт убегал от реки вправо, а мне надо было сворачивать вместе с руслом налево. Дальше, вплоть до огорода предстояло трястись ещё треть пути по колдобистой грунтовке. От бордового «жигуля» я отмахал, фантазируя, уже километра три. Я вспомнил ленивый уничижительный взгляд браконьера, его наглый мерзкий голос...
Чёр-р-рт, ну, почему у меня нет люгера!
И тут я рассвирепел, психанул всерьёз: да при чём тут люгер?! Самому надо мужиком быть! И не такой уж этот гад здоровый — если прищуриться. И не такой уж он крутой — на понт берёт. Сам ему поддался, отступил — так какой тут, к чертям собачьим, люгер? Раз-маз-ня в кепочке!
И до того мне стало тошно на душе, погано. Да сколько ж можно отступать и тушеваться? Так и ходить всю жизнь на полусогнутых? А эти сволочуги в галифе так и будут в душу плевать безнаказанно? Ублюдки!.. И сам я ублюдок, если сейчас не вернусь!
Накачал я себя под завязку — дышать стало невмоготу. Рядом, в ложбинке у ручья, — куча валежника. Я соскочил с велосипеда, выбрал увесистую сучковатую дубину с руку толщиной, пристроил её сзади рюкзака на багажник. И — рванул. Я крутил-накручивал педали стоя, словно спуртовал в престижной велогонке.
Уже через считанные минуты я подлетел к тому злополучному месту. Красных сволочных «Жигулей» не было. Над травой торчали сиротливо тонкие пеньки, да валялись кучками обрубленные ветки.
Сверху всё так же немилосердно палило-жгло солнце. В траве под ногами что-то золотилось-сверкало, похожее на стреляную гильзу. Нагибаться не хотелось. Вообще, не хотелось ни двигаться, ни думать, ни говорить.
Ничего не хотелось.
Я взгромоздился кое-как на велосипед и поехал домой.
Савелов всё ж таки не сдержался, саданул кулаком по баранке «рафика» и, нарушая обет, смачно матюгнулся:
— В мать вашу так! Бабы чёртовы! Только б по магазинам шастать!
В салоне микроавтобуса, несмотря на распахнутые дверцы, — как в духовке: хоть пироги пеки. Владислав Евгеньевич расстегнул последнюю пуговичку на вороте безрукавки, собрал пот с шеи мокрым платком, протёр краем рубашки запотевшие очки и выбрался из-за руля на волю. Но на воле, на раскалённой асфальтовой улице, слаще не стало — июль залил город густым киселём зноя. Савелов выудил сигарету из пачки, подпалил: дым повис, закачался плотным облачком на одном месте.
Та-а-ак, на часах уже почти два. Пока соберутся, пока доедут, пока с зарплатой управятся — часов пять звякнет. Как бы на собственный юбилей не опоздать — вот хохма-то будет. Чёр-р-рт дери этих женщин! Самому, что ли, в ГУМ смотаться? Да разве бросишь эту дурацкую сумку с деньгами. Тамарка оставила все тыщи на сидении, а ты, изволь, сторожи...
Владиславу Евгеньевичу сегодня, 7 июля 1989 года, настукало ровнёхонько сорок. Роковой рубеж в судьбе любого мужика — прощай молодость! Празднество затевалось раздольное, гостей наприглашали аж из Москвы. И вот, пожалуйста, — такая обидная закавыка. Директор совхоза кайфует в отпуске, где-то на югах, шофёр его, Петька, само собой, тоже с «волжанкой» отдыхает, а ему, главному инженеру Савелову, пришлось в собственный день рождения играть роль водителя — везти бухгалтершу с кассиршей в область за зарплатой. Он и в обычные-то, проходные дни рождения всегда отгул брал и отдыхал на всю катушку, а тут... Чтоб вас и так и этак!..
Впрочем, стоп! Дал же зарок сегодня не злиться, не ругаться — Бога не гневить. А с завтрашнего дня — решено намертво — он, Владислав Евгеньевич Савелов, начинает новую, совершенно другую жизнь. Даже опохмеляться не будет и потом позволит себе стопку лишь на Новый год. Курить бросает напрочь. С матерками завязывает. По утрам — физзарядка и бег трусцой, как Славик Дольский. Всё, пора начать жить по-человечески, хватит свой век укорачивать. Он глянул в зеркальце микроавтобуса: вон, мешки под глазами, на висках седина проблёскивает...
— Ой, Владислав Евгеньевич, здрасте! Ой, как хорошо! Вы уже домой сейчас?
Савелов обернулся: девчонка, маленькая, пухлявенькая, с каталкой, в каталке ребёнок таращится. Рядом — громадная сумка. Кто это?
— Я — Галя Лукошко. Не узнали, Владислав Евгеньевич? У меня мама — на ферме, дояркой, Прасковья Фёдоровна...
— А-а-а, — припомнил главный инженер, — да-да... Здравствуй. Здесь, в городе теперь живёшь?
— Да я уж второй год. Муж-то у меня на заводе, на «Электроприборе» слесарит. Вот с дочкой, с Катериной, к маме — надо с огородом ей помочь... И как я хорошо вспомнила: думаю, сегодня же получка в совхозе — должна машина в банк приехать. И — точно. Вот повезло!
— Гм-м, — Савелов построжел, загмыкал. — Тут это... э-э-э... Галя, не положено с нами-то: деньги везём. Инструкция есть...
Девчушка распахнула голубые глазищи, вмиг затуманила их слезой.
— Ой, а как же? С коляской, с сумкой, с дитём в автобус в пятницу и не пробиться... Вы ж знаете...
Владислав Евгеньевич скривился: ну и денёк! Он уже предугадывал, что уступит девчонке (ишь, захлюпала), но по инерции ещё кочевряжнулся:
— Ладно, сейчас придут Зинаида Григорьевна с Тамарой, если согласятся — возьмём.
— Ой, спасибочки! — воспрянула Галя Лукошко, подхватила на руки гукающую Катерину и сложила коляску, нимало не сомневаясь — женщины возьмут её сторону.
Тамара Кузовкина поспешала рысцой вдоль бесчисленных колонн областного ГУМа, растопырив руки с тяжёлой сумкой и объёмистым коробом. Можно подумать — рвалась на вокзале к поезду. Пот заливал глаза, грозя размыть тушь, сердце ухало, но Тамара задорно напевала «тру-ля-ля» от радости и восхищения собой. Надо же, как ловко всё провернула!
Когда Зинаида Григорьевна увязалась за ней в магазин, Тамара подумала: всё, задание коллектива сорвёт. Как водится, дотянули до последнего: сегодня уже провожать Зинаиду Григорьевну на заслуженный, как говорится, отдых, а подарка ещё нет как нет. Разведали, правда, повыспросили конторские — главной бухгалтерше давно мечтается о фарфоровом чайном сервизе.
И вот какая она, Тамарка, всё же молодец, как придумала — недаром Славик всё твердит, что она у него умница. Завлекла Зинаиду Григорьевну в подарочный отдел, понаблюдала: старушка как прилипла взглядом к одному сервизу, так и отойти не могла. Да и то! Дрезденский тончайший фарфор, по густо-сиреневому фону роспись золотом, изумительная плавность линий. Тамара прикинула: денег выделенных — тютелька в тютельку, даже рубль ещё остаётся на ленту атласную.
Потом потащила Зинаиду Григорьевну в детский отдел. Та, бабушка двух внуков, сразу закопалась с головой в ползунках, пинеточках, комбинезончиках, а Тамара бегом, бегом назад к сервизу — купила, упаковала и потащила к микроавтобусу. Коробка с подарком ловко упрячется за последним сиденьем, так что для старушки вечером будет полнейший сюрприз-сервиз.
А главное-то, главное: Тамара успела в обувном отделе отхватить белые «лодочки» к свадьбе. А то всё пошучивала сквозь тревогу: мол, вот в этих самых адидасовских кроссовках, в каких сейчас бегает, и к венцу идти придётся. Но вот купила-таки: одна пара её размера, 34-го, и случилась — редкий номер. А ещё она — вот тоже удача так удача! — в комиссионном отделе высмотрела новёхонький комплект французского белья и опять-таки точнёхонько её размера. У неё фигура-то именно французская — пацан пацаном. Славик в первую брачную ночь обалдеет: какие кружева, какие вырезы и разрезы, всё полупрозрачное.
До свадьбы оставалась ровно неделя. В следующую субботу она, Тамара Кузовкина, станет Тамарой Ивановной Дольской. Дай-то Бог! Тамара до сих пор боялась верить своему счастью. И что он, спорторганизатор совхоза, секретарь комитета комсомола, сильный, гибкий, красивый, с ямочкой на волевом подбородке (ух, как на певца Александра Серова похож, особенно когда поёт под гитару!), чт
Тамара, совсем захлебнувшись, подскочила к «рафику», прервала заворчавшего было Савелова:
— Владислав Евгеньевич, миленький, у-у-ух, простите! Знаете же — тёть Зине подарок покупала. Вот — спрятать надо. Она сейчас уже тут будет. У-у-ух! Привет, Галя! Домой?..
Только коробку заныкали, показалась через дорогу от светофора семенящая Зинаида Григорьевна. По лицу её читалось: понабрала пискунам своим целое беремя подарков. Владислав Евгеньевич повеселел, засуетился.
— Быстренько, бабоньки, быстренько! Время не ждёт. Ну-ка, опля!
Он помог Гале Лукошко затащить коляску, сумку. Все устроились, расселись. Савелов обежал микроавтобус, взгромоздился за руль, дал двигателю питание, поправил бодро очки.
— Ну, с Богом!
В это обеденное пустынное время машины на московской трассе встречались редко. Савелов, выбравшись из города, поддал газу. Сейчас прокрутят пятьдесят кэмэ, свернут на свой родной просёлок, а там до Глазково всего-то восемь вёрст. По обе стороны дороги сплошными зелёными стенами с белыми столбиками берёз тянулись дремучие лесополосы. Время от времени, на перекрёстках, они обрывались широкими проломами, и тогда в просвет далеко были видны сочные ворсистые ковры овсов, свёклы, молодой кукурузы. Жизнь бурно цвела в красках обильного лета. В салоне «рафика» при открытых окнах приятно провевало, наносило запахом зеленей. Хорошо, покойно — самый отдых, когда хлопоты позади и ты в дороге.
— Зинаида Григорьевна, — на миг обернулся Савелов, — вы уж меня простите, но, честное слово, не могу я сегодня вас проводить.
— Куда? — искренне удивилась главбух.
— Как куда? На заслуженный отдых, конечно. Ведь у вас девятого, в воскресенье, юбилей? Ну вот мы и решили сегодня устроить торжественные проводы на пенсию — понедельник-то день тяжёлый. Так что — готовьтесь. Я уже с парторгом всё обговорил. А у меня, сами понимаете, свой сегодня юбилей. Брат из Москвы приехал, сына из Воронежа ждём... Вы уж простите!
— Да что вы, что вы, — замахала сухой коричневой ладошкой Зинаида Григорьевна. — Я вообще не хочу никаких торжеств. Что вы!
— Нет, нет, Зинаидочка Григорьевна, миленькая! — всполошилась Тамара. — Тридцать пять лет на одном месте... Это же раз в жизни бывает — как свадьба!
— Ну, свадьба и не одна может быть, — хохотнул Савелов. — Я вон дважды на собственных свадьбах гулял.
— То вы, Владислав Евгеньевич... А кстати, Владислав Евгеньевич, вы домой уйдёте, а нам с Зинаидой Григорьевной отдуваться, да? Ведь дали только половину — всего сто четыре тыщи. Да и гляньте, в каком виде: одни сотенные и полусотенные — что я с ними буду делать, как делить?
Тамара вжикнула молнией клеёнчатой хозяйственной сумки и показала всем содержимое — толстые пачки 50- и 100-рублёвых купюр.
— Пожалуйста! Только-толечко четыре тыщи дали десятками. Ну как я зарплату буду выдавать? И кому? На всех не хватит.
— Ну, во-первых, — веско, начальственным голосом распорядился Савелов, — всем конторским выдашь, чтоб не лаяли. Потом — дояркам и скотникам, свекловичницам обязательно. Ну, а что останется — передовикам. Там с парторгом решите — кому. Остальным объясняйте — получат в понедельник.
Савелов опять на мгновение обернулся, заметил, как заворожённо уставилась на радужные пачки Галя Лукошко, усмехнулся:
— Что, громадные деньги? Да-а-а, здесь бы на одного, так и до конца жизни можно не работать...
Минут пять ехали молча. Савелов глянул в зеркальце:
Зинаида Григорьевна клевала носом, клонилась в дремоте к коленям. Галя Лукошко, нимало не беспокоясь, выпростала большую сдобную грудь и прижала притихшую Катерину к вкусному шоколадному соску. Тамара копошилась в своих свёртках, доставала, видно, туфли свадебные — похвастаться. Сумка с деньгами преспокойно валялась на втором сидении.
«Рафик» вдруг дрогнул, почуяв тормоза, замедлил бег и начал прижиматься к обочине, останавливаться.
— Что случилось?!
К пяти часам вечера у конторы совхоза «Глазковский» собралось всё село. Пересуды, реплики, охи, ахи.
Микроавтобус с главным инженером, бухгалтером, кассиром и зарплатой исчез бесследно, словно растаял и испарился под безжалостным солнцем. Главный агроном на своём «пирожке» уже сгонял в город, узнал в банке: деньги, правда в половинной сумме, были выданы ещё в час дня. Тёмно-зелёный «рафик» от здания банка отъехал около двух — это зафиксировал водитель «Нивы», загоравший на стоянке с утра. Агроном с участковым снова помчались по дороге в областной центр, надеясь что-либо обнаружить. Уже позвонили и в милицию — дело серьёзное.
Несколько особняком — так как-то само собой получилось — у конторы стояла кучка людей, на которых остальные избегали смотреть: уже зарёванная дочь Зинаиды Григорьевны с ребёнком на руках, тоже плачущая беременная жена Савелова, рядом — мрачные его брат и сын. Матери Тамары Кузовкиной не было видно, она, пользуясь затишьем в конторе, спешила отмыть в ней полы. Насупленный же отчим Тамары держался от родственников пропавших чуть в стороне, поближе к толпе.
И тут гомон стих, все уставились, наблюдая, как к конторе подкатывает на своём спортивном велосипеде Славик Дольский. Он был, вероятно, единственным человеком, кто не знал ещё о зловещем ЧП. Катил Славик как-то странно: переднее колесо его велика явно выписывало вензеля. Белые лампасы на адидасовских штанах Славика испачканы зеленью, локоть левой руки кровавится ссадиной, жокейская шапочка с большим пластиковым козырьком сползла на самые брови.
Что такое? Батюшки! Да неужто совхозный спортсмен и вожак молодёжи в зюзю пьян?! И правда, Славик Дольский находился явно в крепком подшофе, что — не будь сейчасных обстоятельств — тоже посчиталось бы чрезвычайным происшествием.
Колька Тулин, ближайший Славин дружок, кинулся ему навстречу первым сообщить новость.
— Слыхал, Славик?
— Чего? Про убийство?
— Типун тебе! Ты чё? Какое убийство?
Славик встряхнулся, напряг скулы.
— Да болтают старухи, уже слыхал...
— Так пока не знаем ничё. Ищут вот — пропали. Томка там... А ты где это нарезался? Ты ж трезвенник-язвенник...
— Да так, случайно...
И тут раздался вскрик: «Едет!»
Все вскинулись, подумав — «рафик». Но на околице показался синий «москвичок» агронома. Он отчаянно пылил по просёлку, торопясь на всех порах с какой-то вестью.
Весть эта оглушила глазковцев. Жена Савелова взвыла в голос, тут же захлебнулась криком и грохнулась оземь — мужики и подхватить не успели. Зарыдала и дочь Зинаиды Григорьевны. Завсхлипывали-заахали бабы в толпе. У матерей, чьи дочки с малышами наезжали теперь из города, остановились от жуткого предчувствия сердца. Славика Дольского начало трясти крупной дрожью, он заскрипел зубами, из глаз его выдавились слёзы, губы покривило судорогой. Он развернул велосипед, разогнал, вскочил на ходу в седло, но сорвался на раму, чуть не грохнулся, однако удержался, нашарил кроссовками педали и рванул прочь от людей — стыдясь, наверное, ненужных слёз.
— Да-а, Славик-друг, — пробормотал Коля Тулин. — Вот чё жизнь-падла делает, чтоб её!..
Милицейский наряд с трудом обнаружил совхозный «рафик» в четырёх километрах от села, за лесополосой.
Навела на него большая галдящая стая ворон. Он стоял вплотную к деревьям и кустам, сливаясь с ними цветом. Из открытой дверцы салона зелень травы густо закапала-запятнала уже застывшая на жаре кровь. Плотная туча опьяневших мух гомозилась над ало-вишнёвой лужицей, гудела внутри микроавтобуса. Даже видавший виды майор, первым заглянувший в «рафик», невольно вздрогнул.
Впереди, уронив половину головы на руль, ссутулился труп мужчины. Именно — половину: затылочная часть черепа была снесена полностью, вокруг кошмарной раны топорщились забрызганные кровью и мозгами абсолютно седые волосы. В салоне были обнаружены три женских трупа: старая женщина, скорчившись, прижав руки к изрешечённой картечью груди, лежала на полу в луже крови. Одна девушка сидела, откинувшись навзничь на спинку сидения, вместо лица кровавился у неё бесформенный кусок мяса. Вторая девушка прислонилась головой и плечом к стенке автобуса: у неё зарядом картечи разворотило шею и верхнюю часть обнажённой левой груди. На коленях трупа подёргивался и попискивал ребёнок, весь в крови...
Кольца, серьги, кошельки — всё осталось при мёртвых, лишь пропала сумка с совхозной зарплатой. Судя по всему, убийцы (или убийца) действовали хладнокровно. Отпечатков пальцев не осталось, лишь по полу в салоне на быстро загустевшей крови, как на воске, отпечаталась подошва старого кеда китайского производства, размер — сорок четыре. Две сыскные собаки никак не брали след: от места преступления вдоль лесополосы уходила остропахучая, непереносимая для овчарок махорочная дорожка. Милиционеры потащили ищеек на поводках, надеясь, что махорочная засыпка вскоре кончится, и след откроется, но через километр путь прервала речушка. Собаки и вовсе уткнулись в тупик, забастовали.
Громадные силы — милицию, прокуратуру, КГБ — бросили на раскрытие этого чудовищного преступления. Ключевой вопрос, который волновал угрозыск: почему микроавтобус остановился и съехал с дороги за лесополосу? И главный инженер, и бухгалтер с кассиром инструкцию знали: при транспортировке денег строжайше запрещено останавливаться даже по требованию инспектора ГАИ. Кто их смог остановить?.. Кто-то смог. И этот «кто-то» отлично знал, что в «рафике» везут большую сумму денег. А знать об этом могли все работники совхоза «Глазковский», а также их родственники, проще говоря — все жители села от мала до велика. Плюс ко всему о «денежном» микроавтобусе знали несколько банковских служащих и те их знакомые, кому они при желании могли сообщить соблазнительную информацию по телефону или лично. Ну и, разумеется, не исключалась и версия случайного ограбления — чего только не бывает в сегодняшние смутные времена в наших глухоманных палестинах.
В конце концов, следствие пришло к следующему предварительному выводу: убивал и грабил один человек, стрелял он из обреза двуствольного ружья 16-го калибра по всей видимости марки ИЖ-58, всаживал в жертвы волчью картечь номер 7,15. Первой погибла главбух. Затем, вероятно, преступник под дулом заставил Савелова съехать с дороги за лесополосу и уже там снёс ему голову. После этого на глазах у парализованных страхом Кузовкиной и Лукошко он перезарядил обрез и расстрелял их в упор. Ни единой гильзы преступник не оставил, но на теле Кузовкиной, в вырезе кофточки, обнаружился пыж, скомканный из обрывка областной молодёжной газеты. Это подкрепило версию о том, что грабитель — местный, из своих.
В Глазково следователи перетрясли в первую очередь всех охотников и бывших зэков. И тех и других оказалось в избытке, но ни один из них на Джека-потрошителя не потянул. Из остальных же глазковцев следователя прокуратуры особенно остро заинтересовал спорторганизатор и комсомольский секретарь Вячеслав Яковлевич Дольский. Во-первых, парень наверняка точнее многих знал, во сколько, куда, на чём и зачем поехала Тамара Кузовкина 7 июля перед обедом. А во-вторых, странно вёл он себя в этот кровавый трагический день, очень странно...
Дольский квартировал у стариков Макаровых в просторной бревенчатой избе. Следователь, нагрянув к Макаровым в середине дня, застал весьма неприглядную картину. Самыми живыми в хате были жирные мухи, клубившиеся над неприбранным столом, и шустрые тараканы, деловито сновавшие по тому же столу и по стенам. Хозяева середь дня всхрапывали на необъятной русской печи. Их постоялец, всхлипывая и бормоча во сне, ворочался на жарких перинах и подушках в горнице. На столе громоздились чашки с квашеной капустой, молодыми огурцами, копчёным салом, жареной рыбой, густой окрошкой и крупно нарезанным хлебом. Порожняя бутылка из-под армянского коньяка валялась под стулом, вторая, ополовиненная, стояла без пробки на столе — две-три мухи уже купались-плавали там. В избе — духота, смрад, неують.
Следователь, морщась, растолкал парня, представился. Дольский приподнялся, икнул, скривил серое небритое лицо в плачущую мину, пьяно промычал:
— Отстаньте же от меня... Я ничего не знаю...
Следователь чуть не размахнулся, чтоб влепить спортсмену отрезвляющую пощёчину, но тут, кряхтя и охая, спустился с печи дед Макаров и умерил пыл визитёра:
— Ты, мил-человек, не трожь сёдни парня-то, не замай. Токо-токо с погоста, невестушку свою схоронил. Не в себе он, чай не видишь?
Следователь, оставив Дольского (тот вновь опрокинулся в подушки), принялся пока за деда. Иван Силыч держался вполне молодцом, только для прояснения головы попросил у «прокурора» милости хлебнуть чуток «клоповьей отравы» из бутылочки. После вылавливания мух из тёплого коньяка и солидного глотка дед приосанился, вовсе пободрел. И обрисовал полное алиби своего квартиранта.
Седьмого июля Славик Дольский, как всегда, утром сделал пробежку вдоль реки кэмэ на пять, отмахал зарядку, накупался всласть. После завтрака он сел на велик и умчал в контору — корпел там над своими спорткомделами (потом это подтвердили и другие свидетели). Аккурат в полдень притартал домой на велосипеде полную спортивную сумку коньяка, 12 бутылок — по случаю к свадьбе ухватил в сельпо. И вот как сели, значится, обедать-то, тут Вячеславий-то и предлагает: мол, а не попробовать ли нам, старички-родители, коньячок этот самый — не дай Бог поддельный всучили. Иван Силыч подумал, что парень шуткует — ведь не пьёт сам, не курит. А тот и впрямь: бабах — бутыль на стол. Ну, кто ж откажется? Славик раскупорил, разлил по стакашкам и речь сказал:
— Конец скоро моей бобыльской холостяцкой жизни. Хочу испробовать напоследок разгульной свободы — напиться желаю.
Ну и хряпнули: мужики побольше, Марья Захаровна из стопочки. А коньяк этот самый — ух и крепок вражина оказался. Прям с ног валит. Так жара ещё — ну её к лешему! Вот как бутылке-то опорожниться, они все трое, значится, и осовели. В сон ударились. Поспали всласть, а после Славик же и разбудил Ивана Силыча с Марьей Захаровной: мол, хватит дрыхнуть, похмеляться в пору. Распочал новую бутыль, налил себе и старику, а старуха руками замахала — не буду, мол. Ну и Бог с ней! Они вдвоём ту бутылочку и усидели — под закуску-то чего же не пить? А тут соседка прибегает: слыхали, мол, автобус с людьми и деньгами пропал...
— А время? В котором часу вас квартирант разбудил, вы запомнили, Иван Силыч?
— А как же! Аккурат кукушка выскочила и три часа прокукала.
Следователь взглянул на ходики в простенке, сверил со своими — стариковская кукушка служила точно.
— Покажите мне, пожалуйста, обувь постояльца.
Дед проворно притащил из горницы кроссовки: Славик Дольский носил сороковой размер.
Последующие показания самого Вячеслава Яковлевича Дольского и Марии Захаровны точнёхонько совпали с рассказом Ивана Силыча. Лишь добавилось к сведениям, что локоть Дольский разбил и брюки измазал травой, упав с велосипеда по дороге к конторе — опьянел с непривычки.
Почти год следствие крутило-раскручивало это дело.
Но, увы, концов так и не нашли. Глазковское преступление попало в процент нераскрытых. Оставалась мизерная надежда, что рано или поздно глазковский душегуб влипнет на другом преступлении, и тогда всплывут его прошлые дела. Хотя, конечно, сто тысяч умному человеку может хватить на всю оставшуюся жизнь.
Дошлые-ушлые, хладнокровные-трезвые как раз и множат процент нераскрытых преступлений.
В Сергеевке нового физрука школьного не очень-то поначалу взлюбили.
Держался он на особицу, нелюдимо. Вроде бы всё при нём, красавец парень, а на девок и баб ноль внимания, в клубе не показывается. Да и вообще он какой-то сторонний: здесь, в Сергеевке, почти все родственники меж собой, а кто не родственник, так всё равно по-свойски близок — так давно рядышком, через забор живёт. А этот приехал откуда-то из соседней области, чужак. Купил избёнку на отшибе за 300 рэ и зажил бирюком. Хоть директору восьмилетки казалось бы только радоваться: в кои веки нашёлся специалист по физвоспитанию, но вот ведь опять запятая — попахивает частенько от физрука спиртным. Слаб на выпивку Вячеслав Яковлевич, не воздержан. Директор беседовал с ним и не раз, и не два, но строгих мер почему-то не применял. Вскоре уже вся Сергеевка знала: год назад у физрука страшно погибла за неделю до свадьбы невеста. Убийцу так и не нашли. Сергеевцы, особенно бабы, помягчели к несчастному парню, простили и неулыбчивость, и пристрастие к выпивке.
А немного погодя жители деревни с одобрением заметили — судьба Вячеслава Яковлевича вроде бы устраивается: начались у него всякие хорошие отношения с Лидочкой, Лидией Ивановной, заведующей медпунктом. Она тоже недавно приехала в Сергеевку, окончив медучилище, жила на постое у старухи Миронихи. Ходили-гуляли молодые люди по-над вечернею рекой недолго, уже к Новому году Лидочка собрала свой чемоданишко, и Вячеслав Яковлевич перевез его на велосипеде в свою приземистую хатёнку. Свадьба получилась сверхскромной, тихой. Лидочка была детдомовской, Славик отца своего никогда не видал, а мать умерла уже лет пять тому. Из приглашенных учителей-коллег пришли три-четыре человека, да сидела за столом ещё бабка Мирониха и всё чего-то плакала, глядя на Лидочку, и мелко-мелко тайком её крестила:
— Господи, спаси и сохрани сиротку... Господи, избавь её от тёмных сил...
В первую брачную ночь Славик до смерти перепугал юную свою жену.
Гости разошлись рано, сразу после боя московских курантов. Потом были жаркие объятия, лёгкие слёзы, счастливый смех и — поцелуи, поцелуи, поцелуи. Уже под утро, надумав спать, они решили выпить по глоточку за семейное счастье. Иначе, уверил Славик, ему не уснуть. Он плеснул коньяку Лидочке чуток, себе же вбухал полный стакан. Лидочка затревожилась — зачем, милый? Но Славик успокоил:
— Ты ж видела, я за столом две стопки только... Не бойся, Лид, вот сейчас выпью, а с завтрашнего дня — ни-ни. Просто сейчас надо крепко заснуть и отоспаться.
Они чокнулись, ещё раз крепко-крепко, до перехвата дыхания, поцеловались и так, в объятиях друг друга, моментально потеряли дневное сознание, провалились в сон.
А через час Лидочка растолкала супруга.
— Слава! Славик!
Она вскочила с кровати, включила свет. Её била дрожь, худенькие плечи под прозрачной сорочкой ходили ходуном, глаза — в пол-лица.
— Боже, Слава! Как ты стонал! Как скрипел зубами! Что? Что случилось?
Дольский откинулся без сил на подушки, вытер одеялом мокрое от испарины и слёз лицо.
— У-у-уф!.. Приснилось что-то... Душно у нас.
Он выкарабкался из постели, так, в одних трусах и босиком, прошлёпал к двери, распахнул и начал жадно, как пиво с похмелья, хлебать студёный кислород из сенок. Сердце толкалось в горло. Кошмары, проклятые ночные кошмары — когда же они иссякнут?! Эти ошмётки студенистых мозгов... Белеющие прямо на глазах волосы... Предсмертный безумный взгляд Тамары... Писк-плач ребёнка — зачем, зачем этот ребёнок?.. И — кровь, кровь, кровь!..
Всё, хватит — полтора года минуло.
— Славик, Слава, тебе плохо? Дай-ка, я пульс проверю...
Лидочка стояла на ледяном полу, по-детски поджимая то одну, то другую босую ногу и комкая тонкую рубашечку на своей остренькой девчоночьей груди. Её белокурые прядки падали на глаза, и Лидочка то и дело, потешно кривя губки, сдувала их.
Славик хмыкнул, захлопнул дверь, накинул крючок, подхватил жену на руки, прижал к себе.
— Всё, Лидуша, всё, милая, теперь — ты у меня есть! А скоро и вовсе всё изменится... Все будет о’кей, вот увидишь! Давай-ка спать...
Лидочка быстро, через пяток минут, свернувшись у него под боком калачиком, и правда уже засвистела тихонько носом, сладко причмокивая губёшками, а Славик, глотнувший ещё полстакана, всё равно ворочался и ворочался до рассвета. Череп распирали мысли. План надо было ещё раз отточить, отшлифовать.
Наступил третий — последний — этап операции. О-о-о, он, Славик Дольский, докажет всем и вся, что умный человек — сам кузнец своего счастья. Ведь так, кажется, учили в школе? Прозябают только дураки, олигофрены. Если всю жизнь за медные гроши вертеться физруком по разным сельским школам, мотаться по просёлкам на велосипеде, — уж лучше вздёрнуться на первом попавшемся суку.
А Судьба к нему, Славику, благоволила. Да, да! Она наделила его умом, внешностью, здоровьем. Она, Судьба, так ловко подстроила обстоятельства, словно подталкивала, поощряла: ну, ну же — рискни! Тот же обрез взять: почти десять лет в земле пролежал. Ведь догадался же Славик, будучи ещё сопляком малолетним, стибрить обрез у своей компашки пацаньей и заныкать. Ну подозревали его тогда, ну расквасили нос, зато обрез вот он, спустя годы и пригодился. Пришлось в отпуске специально за ним под Новокузнецк ехать. А все эти придумки с большими кедами, переводом стрелок на стариковских ходиках, махоркой, пробродами по воде до следующей лесополосы... А как подфартило ему, что ни единый человек не увидал его в тот момент, не засёк... А как он выдержал характер: лишь четыре тысячи взял пока, да и то через год, перед отъездом из Глазково...
Нет, его, Славика Дольского, голыми руками не возьмёшь — фортуна на его стороне. Правда, денег оказалось вполовину меньше... И кошмары эти, ох эти кошмары!.. Да ладно, и этих тысяч на много лет с лихвой достанет. А кошмары? Кошмары прекратятся. Он уверен в этом. Он так себя настроил. Липкие кровавые сны преследуют его до тех пор, пока он не откопает деньги. Пока то, что он совершил, смотрится бессмысленным, бессодержательным, зряшным. Но стоит лишь воспользоваться, так сказать, плодами своего дела, так сразу наваждения прекратятся. Он, Славик, в этом уверен. Он так себя настраивает, настраивает и уже почти настроил. Ведь этому в школе учат.
Вся история — свидетельство тому, что цель оправдывает средства. Если человека в принципе можно, если разрешается убивать — преступника, классового врага, неприятеля, — то человека вообще в принципе можно убить...
Ради цели!
Славик продумал всё до мелочей, до атомов.
Лидочка родилась 6-го января. Это как раз было воскресенье. Он с утра шутливо-строго погнал именинницу из дома:
— Иди, иди, гуляй, старушка! Я тут должен марафет навести да курицу запечь. Не мешай!
Марафет Славик навёл и курицу вполне сносно в утятнице запарил, но главное — вовремя включил «Юность» и зафиксировал результаты 1-го тиража «Спортлото». Он загодя купил в райцентре 25 карточек «Спортлото 5 из 36», сразу же у всех отрезал части «Б» и «В» и сжёг в печи. Потом двадцать из оставшихся частей «А» исчеркал как попало, и теперь на пяти чистеньких аккуратно замарал во всех десяти вариантах одни и те же числа — 1, 4, 8, 20 и 32.
За деньрождественским столом — а праздновали они по уговору вдвоём, без гостей — Славик вручил молодой супруге подарок: французские духи «Шанель № 5» и 25 заполненных билетов «Спортлото». Он заметил, что духи, купленные в райунивермаге и вызывающие сомнение, привели Лидочку в восторг, карточки же лотерейные интереса особого не вызвали. Он заметил это и усмехнулся.
Во вторник вечером, раскрыв после ужина областную газету, Славик, придавливая дрожь в голосе, как бы равнодушно сказал:
— Ну, что, Лидок, проверим «Спортлото»? Глянь — счастливые номера напечатаны. А вдруг?
Лидочка не сразу нашла игральные бумажки, потом пристроилась рядом с мужем у стола, начала выкликать, как в обыкновенном лото, номера. Славик сверял.
— Нет... нет... нет... нет... нет... Есть! Есть! Есть! Есть! Есть!!!
Славик лицедействовал с вдохновением. Он внимательно всмотрелся в билет и вдруг вскочил, затряс им ввоздухе, приплясывая.
— Лидка! И во втором варианте те же числа зачёркнуты! Это значит — двойной выигрыш!.. Стоп, стоп! Ли-и-ида-а, — он театрально вытаращил глаза. — Я же несколько карточек одинаково зачеркнул... Ну-ка!
Они кинулись смотреть, сличать, проверять, перепроверять: действительно — десять вариантов по пять номеров.
— Слава, — испугалась всерьёз Лида, — это ж сколько мы выиграли?
Он пожал плечами, как бы задумался, продолжая спектакль.
— Да вроде за пять угаданных номеров «штук» по десять дают.
— Сколько же это? — прошептала побледневшая Лидочка. — Сто-о-о ты-ы-ысяч?!
— Лида, Лида! — вдруг рассердился-прикрикнул муж. — Остынь! Ни единая душане должна об этом знать! Понимаешь? Ни единая! Иначе нам житья не будет — и ограбят, и убьют...
Через десять дней, взяв отгул, Славик со своей спортивной сумкой поехал как бы в областной центр за выигрышем. Вернулся он через сутки с увесистыми пачками новеньких банкнот.
Жизнь, само собой, сразу перевернулась. Планы, мечты, прогнозы. Славик быстро и легко уговорил Лидочку уехать немедля из постылой Сергеевки подальше. На всякий случай. И решили махнуть они на край света — в Сибирь. Это ж так прекрасно: начать новую жизнь, на новом месте — обеспеченную, красивую, беззаботную...
Славик с Лидочкой обнимались и целовались от счастья, они отплясывали гопака и хлопали в ладоши. Они тут же враз уволились со своих работ, преодолев все уговоры, все сопротивления: нет, нет, нет, у Вячеслава Яковлевича умер дядя в Новокузнецке, оставил ему дом в наследство — надо срочно ехать. Всё барахло Дольские раздали-раздарили, а никому не нужную избу-развалюху решили и вовсе бросить — ещё мелочиться.
Отъезд назначили на 23 января, на будний день.
В последний вечер они чувствовали себя не в своей тарелке — всегда на переломе судьбы душа трепещет и постанывает. Чтобы отвлечься, расслабиться — раскупорили бутылочку «Арагви», выпили на дорожку. Потом включили свой маленький телевизор, который назавтра должен был перекочевать навсегда в дом к Миронихе.
Шла программа «Время». В мире полыхали войны, совершались преступления, кто-то кого-то убивал...
Лидочка счастливо вздохнула, глянула на тугую чёрную сумку и прижалась к надёжному плечу любимого мужа.
— Боже, как же мы счастливо заживём! Как заживём!..
Диктор на экране вдруг ещё более посуровел, напыжился.
— А сейчас передаём Указ Президента Союза Советских Социалистических Республик «О прекращении приёма к платежу денежных знаков Госбанка СССР достоинством 50 и 100 рублей...»
Где же Маринка?
Максим психанул уже всерьёз. Двери школы перестали хлопать, дети, первосменки, разбежались-разбрелись, галдя и балуясь, а дочку, как корова языком слизала. Куда она запропастилась? Надо бы закурить, успокоиться, да в том и запятая — сигареты ещё утром кончились. А стрелять сейчас, попробуй стрельни — чёрта с два кто даст. Ох курить хочется, вот уж действительно уши пухнут, горят так, что и морозец их не берёт. А подмораживать после обеда начало. И темнеет прямо на глазах, хотя только четверть третьего. Ничего, ничего, сейчас обкуримся — из ушей дым пойдёт. Тьфу ты, дались эти уши!
Не выдержав, Максим достал деньги, ещё раз, близко поднося к лицу, быстро пересчитал: девять с копейками. Трояк Лида на хлеб выделила, медь осталась от былых богатств, а шесть дубовых удалось выклянчить за книжку «О русских именах». Оно бы самому попытаться продать, ухватил бы и червонец: книга дельная, справочная, в отличном переплёте. Однако ж, самому торговать — талант нужен. Максим ряшкой не вышел, за глотку покупателя схватить не сумеет. Да и, чего доброго, конкуренты-торгаши вмиг бы накостыляли, проводили бы в шею вместе с его русскими именами, греческими и всеми иудейскими. Ладно, и шести рваных должно хватить. В крайнем случае — без фильтра искать придётся. Главное, чтобы Лида не сразу обнаружила пропажу книги — на стеллажах ряды прорежены уж сильно.
Возле самых ног Максима, на утоптанном снегу, валялся приличный огарок «беломорины». Еле хватало сил, чтобы не нагнуться, не поднять.
Да где же, в конце концов, Маринка?
Максим притопнул захолодевшими подошвами, вздёрнул воротник куртки, глянул на светофор — придётся перескочить к школе, искать дочку. Он бы и вообще не ходил её встречать: чего уж — восемь лет, не маленькая, а до дому, если бегом, минут пять-семь ходу. Но Лида — ни в какую: уж если, милый мой, не работаешь, так будь добр встречать единственную свою дочь из школы. Нечего ей по темноте одной шляться.
Конечно, Максим мог и наплевать с высокой колокольни на приказы жены, на её язвительно-похабный тон, мог, но, во-первых, он, вот именно, безработный, у него, и правда, уйма свободного времени. Во-вторых же, в эти предновогодние дни, действительно, с этими дебильными переводами поясного времени туда-сюда темнело чуть ли не в полдень. Дня, можно сказать, и не было.
Светофор словно заморозило — застрял на зелёном для машин. Максим, психуя, машинально полез за сигаретами, сплюнул, чертыхнулся. Нервы — ни к чёрту! Довела его сегодня до точки кипения дурацкая, маразматическая комиссия в службе занятости населения. До этого Максим как идиот ездил туда, на край города, раз шесть, тратил последние пятиалтынники на автобус, мял свои и чужие рёбра, а для чего? Чтобы потомиться, попотеть среди других угрюмых бедолаг в тесном предбаннике, потом присесть на стул перед надменной фифой с коровьими равнодушными глазами и услышать очередное:
— Пока мы вам по специальности предл
Ха — «предл
— Вы на кирпичный завод не хочете? Тыщу будете получать!
Максим еле сдерживал себя, а так тянуло отсучить её, прошипеть в ответ: мол, а ты, сучка разэтакая, не хочешь ли с вагонеткой покорячиться за тыщу берёзовых? Да что толку с этой Зорькой пикироваться: она в тепле сидит, ногти полирует и ту же тыщу за бесстыжие глаза свои огребает. Их там в одной комнате — стадо целое, недойное, карточки перебирают, бумажки пишут-переписывают и посетителям бормочут: ничем помочь не можем, приходите ещё. Нет, чтоб одного дельного человека с компьютером посадить...
Дурдом!
И сегодня случилась кульминация этой дурдомной комедии — комиссия. Максим полтора часа ждал своей очереди. Таких, как он, доморощенных актёров, собралось человек двенадцать. А режиссёры сидели за массивными дверями в кабинете — целых пять штук. Максим и так чувствовал себя не в своей тарелке, а когда, по зову до предела обминиюбиной девицы в прозрачных колготках, ввалился в кабинет, то и вовсе на душе стало погано. Сидит компашка незнакомых ему людей и в пять пар глаз лениво осматривают его, переговариваются меж собой вполголоса, шушукаются. Максим сначала толком их и не рассмотрел. Лишь крайняя к нему мощная мадам с золотыми колёсами в ушах бросилась в глаза, и то потому лишь, что терпко несло от неё смесью благовония изысканных духов с вонью подмышечного пота.
Максим, усевшись копчиком на самый край расхлябанного стула, уставился вбок, на открытые сверх меры пупырчатые ляжки девицы. Она, стоя у дверей, громко зачитывала по бумажке:
— Филянов Максим Леонидович, пол мужской, тридцать один год, в рядах партии не состоял, образование высшее, преподаватель политэкономии, стаж по специальности пять, общий трудовой стаж — тринадцать лет, последние три года учился в аспирантуре...
Бред какой-то, что — он сам не в состоянии о себе сказать? Так, наверное, они в партию раньше принимали: говорят, здесь пристроились сплошь бывшие обкомовцы и райкомовцы...
Голенастая докладальщица умолкла, почтительно замерла в стойке. Начался экзамен: что? как? почему? где? когда?.. Максим отрывисто, через силу отвечал. Потом те опять принялись шушукаться, понимающе кивать головами. Максим пригляделся-таки: трое мужчин, две женщины, все холёные, одеты добротно, в глазах — сытость, уверенность в сегодняшнем и завтрашнем дне. Век бы к этим свиньям не пошёл, да вот прижало. Хоть бы пособие назначили — всё полегче. Главное — зиму перебиться, а там видно будет...
— Таким образом, Максим Леонидович, в качестве безработного мы вас регистрируем, но пособие вам выделить не можем, не положено.
— Позвольте, — изумился Максим, — как это не положено? Кем?
— Законом.
Ему отвечал самый вальяжный, в центре. Отвечал подчёркнуто терпеливо, снисходительно, с ленцой. Максим мрачно усмехнулся, по горлу прошла судорога.
— Это что за такой закон, интересно? Я не работаю, место вы мне предложить не можете, и вдруг я не безработный?
— Нет, уважаемый Максим... э... Леонидович, я вам русским языком объясняю: вы у нас теперь зарегистрированы безработным. Но, видите ли, голубчик (Максима передёрнуло), по закону необходимо иметь за последний год тридцать шесть недель трудового стажа...
— Но ведь я на дневном в аспирантуре учился, стипендию получал — разве это в стаж не входит? И вообще, у меня уже тринадцать лет стажа — разве вы не слышали?
Максим для чего-то кивнул на девицу у двери, словно апеллируя к ней. Ему начали втолковывать хором, перебивая друг дружку, тоном и взглядами укоряя его в тупости — пособие он не заслужил...
Да подавитесь вы своим пособием! Максим хотел шарахнуть дверью так, чтоб треск пошёл, но девка голоногая, дурёха, кинулась грудью, как на амбразуру, приняла дверь на себя. Крик, шум. Тот, вальяжный, выскочил, милицией грозить начал...
Безобразная вышла сцена.
Да где же Маринка, чёрт побери?!
Лида в последнее время, как мазохистка, собирала зловещие слухи, жуткие истории о пропавших детях, изувеченных трупах, отрубленных детских головках. Впихивала всё это в уши и душу Максиму. Да что слухи: на днях в газете областной прошла нервомотательная статья о маньяке-убийце. Полгода весь город в страхе держал. Его выловили только на седьмой жертве. Затаскивал, зверюга сдвинутая, девчушку или мальчонку в тёмный угол, насиловал, всячески изгаляясь, потом прирезывал — пересекал горло напрочь...
У-уф! Максим перевёл дух, расслабился — мелькнуло зелёное пальтишко, из дверей школы выскользнула Маринка, увидела его, махнула ладошкой. Он погрозил пальцем, показал — гляди на светофор! Максим специально не приближался к школьному порогу, не заходил внутрь: не дай Бог, поймает Маринкина учителка, пиши пропало — заговорит насмерть, начнёт педагогическими советами пичкать. Да и дочка вон уж какая взрослая, перекрёсток переходить умеет — ничего страшного.
Максим смотрел, как Маринка, вертя по-птичьи головой вправо-влево, спешила к нему. Да-а-а, пальтецо у девчонки скукожилось — форма школьная уже на ладонь выглядывает, коленки торчат. И опять Лида весь подбородок ей зелёнкой измазала. Что ж она так! Простуда простудой, но девчонке-то не к лицу зелёнка.
Он вздохнул, встряхнулся, разгладил морщины: ладно, нечего на дочке своё настроение отыгрывать, надо с ней повеселее, а то она и так в последнее время всё больше пасмурная да задумчивая.
— Э-э, Пелагея! Пелагеюшка, чего так застряла после смены?
Маринка округлила глаза, робко улыбнулась.
— Какая я тебе Пелагея? Ты чего?
— Ах, прости старого папку-дурака! Как же я забыл, ты ведь у нас — Мар-га-ри-та. Королева Марго.
— Папка, да чего ты? — ещё сильнее оживилась дочь. — Я не Маргарита никакая! Ты какой смешной сегодня. Балуешься, да?
Максим и сам приободрился, взял Маринку за руку.
— Пошли-ка быстренько нах хаус. Папка у тебя не балуется, а шибко умный. Он сегодня в одной книжке вычитал: оказывается, и Маргарита, и Пелагея, и Марина — это всё одно имя. Так звали греческую богиню красоты Афродиту. Одни звали её жемчужной, а это и есть по-гречески Маргарита. Другие её звали морской, а это по-гречески — Пелагея, по-латыни — Марина. А почему богиню морской звали, знаешь? Потому что она из морской пены родилась. А жемчужной почему? А моряки в её храмы жемчуг в дар мешками приносили. Вот и получается: ты — тезка всем Пелагеям, всем Маргаритам и самой богине красоты Аф-ро-ди-те...
Максим плёл языком, насыщал дочь знаниями из книжки, что загнал утром за бесценок, а сам высматривал, не продают ли где курево. На углу Коммунистической он узрел трёх цыганок, ринулся к ним. Точно — «Космос» и «Винстон». Ну, на «Винстон» и глядеть нечего, не по зубам, а вот нашенский «Космос»...
— Почём?
— Бэри, дарагой! Дэсят рублэй. Дарам атдаю!
— Да ты что, цветастая! — Максим всплеснул, по-бабьи, руками. — Позавчера за шесть покупал.
— Инфлацыя, дарагой! Бэри, пака ест. На, ладна — за восэм...
Максиму отступать было некуда — уши распухли, вот-вот и лопнут, как пузыри от жевательной резинки. При дочке позориться не хотелось, но — куда ж деваться? Не оглядываясь на Маринку, вцепился в звенящую монистами старуху, начал уламывать, клянчить. Кое-как выцыганил — швырнула пачку, презрительно цыкнула:
— Цэ! На, куры задарам, раз такой ныщий!
Задаром-то задаром, а шесть рублей схватила, карга старая, за пазуху вмиг упрятала.
Максим хотел пободрее оправдаться перед Маринкой, как-нибудь приосаниться и вдруг увидел: она неотрывно смотритна кооперативный ларёк на другом углу. Там из жёлтого тёплого окошка рука продавца методично совала покупателям вафельные кульки с застывшем пеной мороженого. Максим спрятал пачку в карман, крякнул, прочистил горло, взял дочку за варежку.
— Пошли, Марин... Сейчас дома картошки нажарим, молока бутылка есть.
Маринка вздохнула, молча пошла.
— А и дураки же люди, — начал пересаливать Максим, — вон те, мороженое берут. Да разве в кооперативах можно брать? Вчера вон по радио слышал — в Воронеже сто тридцать человек отравились таким мороженым. Да и холод собачий — враз ангина будет. Вот дураки...
— А я, пап, и не хочу мороженого, — тихо сказала Маринка, глядя в сторону, сглотнула. — Ни капельки не хочу…
«Сволочь! — сказал сам себе Максим. — Чтоб ты подавился этими сигаретами!»
Ну что ж он никак не бросит дурацкую привычку пускать дым изо рта и ноздрей? Курить-то начал — смехотура — чтоб не потолстеть. И вот — пристрастился. Книги вон из дома уже ворует, мороженое у дочки изо рта вырывает... Сволочь!
Максим хотел принагнуться, чмокнуть Маринку в щёку, но привычки к телячьим нежностям не обнаружилось, да и народу кругом — пропасть.
Они шли по самой толпливой улице города, Коммунистической — местной пародии на столичный Арбат. Справа и слева сплошной стеной тянулись магазины, лавки, лавочки; в центре пешеходной улицы возвышались обширные клумбы, окаймлённые скамьями-бордюрами. На одной из клумб торчал железный остов будущей ёлки, ершась обрубками труб. Два мужика впихивали в трубы сосновые ветки. Уже вовсю горели уцелевшие фонари. Заполошённые люди сновали по размякшему от соли и грязи гнилому снегу от витрины к витрине, вскакивали в очереди, хватая всё подряд — после Нового года ожидался обвал диких цен.
Фу ты чёрт! Отец и дочь невольно встрепенулись, потянули носами. Из полураскрытых дверей с вывеской «Пирожки» обдало таким ароматом, что в животах ёкнуло. Максим за весь день хватанул два стакана чая, булочку и яйцо. Маринка в школе, конечно, тоже только булочкой да чаем обошлась, а от завтрака одни воспоминания остались. У-у-ух и запах! И вправду — мясной дух. Что интересно, стоят эти пирожки с мясом вполне по-Божески — целковый штука. А вроде — кооператив. Впрочем, ну их — ещё головы ломать да животы томить.
— Мы сейчас, Маринка, вот что, — энергично потёр руки Максим, — купим хлеба и полбатона прям на улице, по дороге, и умнём. Годится?
— Нельзя же на улице, пап, ты сам говорил.
— Ха, говорил! До перестройки. А теперь мы с тобой перестроились. На вот трёшник, беги в хлебный, а я у входа пока покурю. Возьми два чёрного и два батона. Должно хватить. Если, не дай Бог, там опять цены повысили — сама сообрази, но чтобы батон был.
Максим снял с лопаток дочки тугой ранец, сунул ей пакет. Хлебный — через магазин от «Пирожков». Маринка побежала. Он выхватил «Космос», отвернулся от прохожих к фонарю, вспорол обёртку, вскрыл пачку, ущемил сигаретину зубами, чиркнул раз-другой спичкой — о-ох! Дохнул дымом так, что до пупка достало, чуть не захлебнулся. Медленно, кайфуя, выпустил клубочек-другой парного дыма, затянулся ещё раз так же глубоко — полсигареты как не бывало. Надел одну перчатку, подошёл к хлебному, пристроился напротив, положил дочкин ранец на приклумбовый бордюр, приготовился подкурить от первой сигареты ещё одну.
Блаженно закружилась голова…
Где же Маринка?
Максим делает последнюю затяжку, допалив табак до фильтра, берёт ранец: придётся идти помогать, видно — очередина, как всегда, в магазине.
Вдруг, не успевает он сделать и шага, двери хлебного с треском распахиваются, народ — злой, кричащий — валит валом на улицу. Вот тебе, бабушка, и хлебный день! Опять не досталось. Вот стервезация! Придётся на ужин картошку с сухарями грызть.
Максим выпрямляется, глубоко вдыхает в грудь морозец: всё, всё, нечего психовать. Маринка, поди, сейчас тревожится, думает — заорёт отец. Спокойнее, Максим Леонидович, вы ж интеллигент, чёрт побери!
Он всматривается пристальнее. Дочь, видимо, боясь давки, ещё торчит в магазине. Над входом тускло жёлтеют два фонаря из четырёх, с рекламными буквами «X» и «Е». Получается — хе! Люд обозлённый из магазина прёт и прёт, всё больше женщины, старухи. Мелькают две-три цыганки, с узлами, — не те ли, табачницы? Хотя их сейчас развелось — таборами по улицам и площадям кочуют.
Да где же Маринка-то?
Максим щурится, уж лезет в карман за очками, как дверь захлопывается. Что такое? Последний пустой покупатель, поддатый мужичонка в валенках с калошами и треухе, матерясь на всю Коммунистическую, тревожа прохожих, ковыляет в сторону вокзала.
Ну, стрекоза! Максим подспудно, против воли хочет рассердиться покруче, тоже матюгнуться. Что она там — выпрашивает хлеб, что ли? Вот научил девчонку унижаться!
Он быстро, лавируя между людьми, идёт к магазину, открывает дверь. Низенькая полная бабуся, тесня его шваброй по ногам, беззлобно ворчит:
— Нетути, нетути, милок. Опоздавши. Утречком приходи.
Максим нетерпеливо шарит и шарит взглядом. В просторном зале с пустыми хлебными стеллажами вдоль правой и задней сторон и двумя проходами к кассам — всего три человека: бабуся-техничка, кассирша, мусолящая в пальцах трёшки да рубли, и продавщица, проверяющая лотки. Сердце у Максима стукает. Он дико взглядывает на бабку со шваброй, выскакивает на улицу. Как он мог пропустить дочку?
На улице, у входа, Маринки нет. Он бросается к тому месту, где ждал её, и там пусто. Максим швыряет ранец на скамью, стаскивает перчатки, выхватывает из футляра очки, цепляет на нос. Мир сразу становится резким, чётким — другим. Максим пронизывает вооружённым взглядом всё вокруг: Маринки, её зелёного пальто и белой вязаной шапочки нигде не видно. Что за белиберда?!
Когда Максим вновь цепляется за дверь магазина, бабка уже шипит на него, замахивается ручкой швабры, пытается заклинить запор. Максим отпихивает её. Рыжая кассирша, зевая, увязывает деньги, звенит мелочью. Раздражённо зыркает на него. Вдруг она захлопывает рот, с грохотом вбивает ящик кассы, вскрикивает:
— Зина! Гоша!
Господи, да они его за грабителя сейчас примут!
— Девушка, девушка! — Максим старается не кричать. — Минутку! У меня дочка только что здесь была. Девочка — восемь лет.
Он показывает от полу Маринкин рост. И кассирша-«девушка» (ей лет под пятьдесят), и бабуся, и выскочившая Зина, и мордатый Гоша, наверное, грузчик — все смотрят на Максима: ну и что?
— Понимаете, — он торопится, глотает слова. — Девочка... пальто короткое... зелёное... шапочка белая... Понимаете? Жду на улице, жду... Все вот вышли, а её нет... Понимаете?
— Да где ж она, родимый, может быть? — сочувственно, авансом жалеючи, поёт старушка. — У нас, сам вишь, нетути.
— Как же «нетути»? — бормочет Максим. — Где ж тогда она?
Но он и сам видит: Маринки в магазине нет. И вдруг как вспышка в мозгу — цыганки! С узлами! Про цыганок, ворующих детей, столько кошмарных историй ходит. Он опрометью бросается мимо бабуси в дверь.
Цыганки, Максим точно запомнил, подались не к вокзалу, в другую сторону, к Советской...
Но, проскочив шагов тридцать, Максим резко тормозит: совсем чокнулся, совсем с ума сошёл! Какие-то цыганки, какие-то мешки. Господи, девчонка уже ростом чуть не с этих цыганок, народ кругом... Бред!
Максим пытается взять себя в руки, закуривает. Так, так, так... Первое — надо в милицию. Второе — сообщить Лиде... Хотя, впрочем, Лиде не надо. Задача как раз в обратном: до её прихода, до шести, успеть. Не могла Маринка вот так бесследно исчезнуть. Может, она, дурочка, шутить надумала? Сейчас стоит уже у дома и хихикает... Ну ей тогда обломится! Он затаптывает окурок, перехватывает ранец, решает — к дому.
И тут ему шибануло в нос — опять от пирожковой. Густой, едкий запах жареного мяса, сладковатый — странный. Максим, решив, что это от голодухи, давит тошнотворное волнение в животе, в горле, во рту. И — высверк в памяти: «...пирожок-то надкусила, а там — ба-а-атюш-ки! — ноготок от детской ручки...»
Давясь, Максим отскакивает к клумбе с недоделанной ёлкой, сгибается, его выворачивает желчью — мучительно, судорожно, мерзко.
— Ишь, алкаш поганый! Нажрался до блевотины!
Максим зажимает рот, пачкая перчатки, натужно рычит, выплёвывая внутренности. Перед глазами — картина: в магазине, между задними и боковыми полками — ниша. Там — дверь. Как он сразу не догадался. И этот мордоворот — Гоша...
Мозг работает лихорадочно, но чётко. Цепко. План почти отчеканен. Максим, выбрав с клумбы свежий снег, моет перчатки, достаёт платок, на ходу утираясь, высмаркиваясь, бежит к хлебному. Хотя — стоп: там уже делать нечего, время только терять.
Он всматривается — прохода во двор не видно: дома-магазины слеплены всплошь. Максим бегом сворачивает на Кооперативную: так и есть — вход там. В сугробистой темени бесконечного двора — ни души, лишь шастают бездомные собаки, злобно косятся, ворчат. Максим подхватывает у ворот отрезок ржавой трубы — как раз по руке.
Так, хлебный — третий от угла; значит, «Пирожки» — в пятом доме. Между ними утоптана тропинка. Максим, подбежав, сдерживает шаг: снег, подлый, скрипит. С Коммунистической доносится людской шум.
Максим снова, протерев, надевает очки. К пятому дому примыкает пристройка. Справа от двери — оконце с решёткой. Светится. Максим на цыпочках подкрадывается. Проклятье! Стекло до половины заиндевело, ничего не видно. Максим зырк туда-сюда. Ящик. Ага, теперь в самый раз. Подтягивается, заглядывает...
Внезапно сзади: ав! ав! ав! Грязная кудлатая шавка. Вот-вот вцепится в штанину. Ну! Он замахивается трубой. Пёс, взвизгнув, отскакивает, поджимает хвост. Максим на полусогнутых корчится на ящике — кто выйдет, нет? Дверь неподвижна. Из-за неё, Максим только теперь слышит, доносится стук тяжёлого топора и хеканье: хе-к! хе-к!
Сердце ущемило. Он в ужасе вскакивает, уже не таясь, вглядывается сквозь мутное стекло и решётку. Там, внутри, ражий детина со стриженым затылком, стоя к окну жирной, лоснящейся из-под майки спиной, наотмашь рубит что-то на колоде. Чудовищный палаческий топор, сверкая оскалом лезвия, взметается над головой мясника и с сочным стуком падает: хе-к! хе-к! Что он там рубит — не видно, лишь разлетаются кровавые красные брызги.
И тут топор всей своей бритвенной тяжестью врубается в сердце, в голову Максима: в углу, на полу подсобки валяется зелёное детское пальтецо...
Ах! Чёрт!..
Максим отшвырнул сигарету: она дотлела до самых пальцев. Фу-у-у... Он подул на ожог, сунул руку в снег. Японский бог городовой! Волдырь теперь вскочит. Половина второй сигареты впустую сгорела. И в голову чёрт-те что лезет. Совсем сшизился. Надо же — нафантазировал. Идиот!
Он потряс рукой. Ещё одну сигаретку закурить, что ли? Впрочем, что ж, правда, Маринка застряла?
Он уже совсем было решил идти в магазин, как вдруг двери его с треском распахнулись, народ — злой, кричащий — повалил валом на улицу...
Максим вздрогнул, криво сам себе усмехнулся. Быстро полез за очками, начал пристально вглядываться в толпу.
Где же Маринка?
Где?!..
Вечер пятницы — самое блаженное время на неделе. Позади — пять дней каторги. Впереди — два курортных дня.
В пятницу вечером Виктор всегда настроен благодушно. По дороге со службы он заглянул в ресторан «Студенец», клюкнул у стойки сто пятьдесят водочки, запил яблочным соком, а закусывать нагрузочной сизой котлетой предусмотрительно не стал. И вот теперь, наполнив истомившийся желудок домашним наваристым борщом и фаршированным перцем (что-что, а готовила тёща классно!) и попивая чаёк с клубничным вареньем, Виктор удобно откинулся на спинку стула, шуршал газетами и журналами. Самые сногсшибательные новости зачитывал вслух.
Марина убирала-мыла посуду и, как всегда при этом, куксилась — посуду мыть она почему-то не любила. Всё, что ни вычитывал муж, ей не нравилось, раздражало её, вызывало недоверие. Зато Лидия Семёновна — слушательница идеальная: и ахала вовремя, и ужасалась где надо, и переспрашивала то и дело с неподдельно заинтересованным видом. Виктор охотно перечитывал строку или объяснял чудное, заковыристое словцо.
— Вот это да! — в очередной раз для затравки обронил он, глотнул полную ложечку светло-рубинового варенья, не торопясь запил уже остывшим чаем. — Какой кошмар!
— У тебя всё — «кошмары», — ворчнула Марина, глянув поверх очков (очки у неё чудом каким-то держались на кончике носа). — Пейте скорей, мне посуду домыть надо.
— Что там, что там, Виктор? Читай, миленький, читай, — перебила Лидия Семёновна, махнула на дочь сухой веснушчатой ладошкой: замолчи!
— Да вы посмотрите, чего писать начали, а! Вот — о «красном терроре» после революции. Ужас!
Виктор, томя слушательниц, заглотнул ещё две ложечки варенья, сделал несколько крупных глотков, прожевал ягоды. Начал читать:
— Постой, постой, Виктор! — Лидия Семёновна во все глаза смотрела на зятя. — Я что-то не поняла. Это что, белогвардейцы так мучили наших?
— Ха! Белогвардейцы! — Виктор злорадно фыркнул. — Белогвардейцев. Белогвардейцев так мучили ваши. И не только белогвардейцев...
Лидия Семёновна поджала губы, но Виктор не дал расцвесть её чувству оскорблённого большевистского достоинства.
— Вы дальше, дальше послушайте:
Виктор, стараясь подчеркнуть спокойствие духа, хотел, не отрывая взгляда от журнальной страницы, попасть ложечкой в варенье, но промахнулся мимо вазочки — и раз, и другой. Досадливо швырнул ложечку на стол. Мельком заметил: Марина бросила посуду, застыла с тряпкой в руке, поправила очки — слушает. Виктор прокашлялся — в горле запершило — продолжил:
— Перестань, Виктор! — пискнула Лидия Семёновна, — Да не может такого быть! Ну-ка, дай: в нашем журнале такого не могут написать.
Она схватила журнал, достала из кармана халата очки, вооружила глаза, вгляделась в строчки, забормотала:
— Какой ужас! Я не могу, не могу... На!
Лидия Семёновна отшвырнула журнал, сняла очки, начала машинально протирать их платочком.
— А, чего только не пишут, — вернулась Марина в своё скептически раздражённое состояние духа. — Всему верить — с ума сойдёшь.
Она с ожесточением принялась драить кастрюлю. Виктор между тем допил чашку, снова наполнил, положил варенье в чай, размешал, отхлебнул с причмоком, отыскал место, на котором прервалось чтение:
— Помните, Лидия Семёновна, как вы рыдали на фильме о Лазо, когда его японцы в топку паровоза запихивали? А если б вот про это кино снять, а?
И, забыв хлебнуть, продолжил:
Виктор захлопнул журнал, бросил на холодильник, зло высказался в сторону тёщи:
— А вы говорите — Иван Грозный! А вы говорите — тридцать седьмой год!
Нега и комфорт пятницкого вечера улетучились. Остро захотелось скандала, ругани. Виктор со злорадной радостью тирана уже глянул было на жену и тёщу, но в самый последний миг обуздал себя, взял в руки — два курортных дня дороже. Он высвободил из-под обеденного столика затёкшие ноги, вытянулих через всю кухню, расслабился.
— Л-л-ладненько... Чего там местная «Правда» опять врёт?
Он взял областную газету, перечеркнул крест-накрест взглядом первую страницу, вторую, третью. На четвёртой споткнулся.
— Ага... Так, так, так... Вот: «Совершили побег два особо опасных преступника…» Ничего себе! «Убили охранника, милиционера. Вооружены пистолетом и автоматом...»
— Никуда я завтра не поеду, — решительно отрезала Марина, — Ни по какие грибы! Мне что, жить надоело? Там по лесу эти бандюги с автоматами разгуливают, а я поеду...
— Ну, во-первых, автомат у них всего один, — как можно жёстче прервал Виктор, — Во-вторых, чего им в лесу делать? Не май месяц. А в-третьих, по грибы мы поедем в любом случае — даже если весь концлагерь у них разбежится.
— Вот всегда ты так! Лишь бы тебе, лишь бы тебе! — в голосе Марины зазвенели тревожные нотки — слёзы на подходе. — Ну не хочу я, не хочу! Я на работе вымоталась, дома дел невпроворот — дай мне отдохнуть хоть в выходные, в конце концов!
Виктор вслушался в себя: так-с, в руках себя держит — твёрд и спокоен. Победа будет за нами!
— Во-первых, идти завтра по грибы мы договаривались ещё неделю назад. Договаривались? Во-вторых, скоро хорошей погоде конец: завтра у нас последний шанс припасти хоть ведёрко грибов на зиму. Так? И в-третьих, милая моя, какие такие особые дела по дому могут быть у женщины, не имеющей детей, а? Обед, как всегда, Лидия Семёновна сварганит. Сварганите, Лидия Семёновна?
Конечно, Виктор понимал — колет он жестоко, но не мог удержаться, да и сегодня затягивать ссору не хотелось: приходилось бить по больному. Марина сдалась, затихла, не ответила, отвернулась к раковине.
— Ну вот и чудненько, — Виктор звучно хлопнул себя по коленям, встал, привычно долбанулся о плафон. — Чтоб ты треснул!
Потирая затылок, пошёл в прихожую, принялся копаться в нише — собираться в поход. Впрочем, всё рыбацко-грибное снаряжение лежало в куче. Виктор для порядка проверил, в рюкзаке ли всякие мелочи — спички, верёвка, ножи, валидол... Положил туда же туристский топорик: не дай Бог забыть! Успокоенный, устроился в большой комнате перед телевизором.
Вскоре к нему присоединились жена и тёща. Сидели молча, впитывали откровения программы «Новости». После сводки погоды («Ага — Москва пророчит вёдро в наших палестинах!») Виктор привычно переключил на третий канал: чем там на этот раз Невзоров запугивает?
— О, Господи, — вздохнула Лидия Семёновна, закуталась плотнее в шаль.
За десять минут никто, кроме Невзорова, не уловчился бы напихать в уши телезрителей столько ужасов и кошмаров. Но, странное дело, смотреть «600 секунд» становилось уже наркотической потребностью. И если в последнее время Марина по-прежнему смотрела передачу молча, сосредоточенно и хмуро, если Лидия Семёновна продолжала охать, ахать и стенать, то Виктор нервы свои закалил: мог даже в самом убийственном месте телешоконовостей зевнуть, с хрустом, пугая тёщу, откусить яблоко, всласть потянуться — мол, нас не застращаешь, не таковские!
Невзоров не без юмора пожелал потенциальным жертвам и убийцам спокойной ночи. Виктор переключил на местную программу. На экране угрюмый майор — не чета питерскому ведущему и не в пример ему бэкая и мэкая — бубнил о преступлениях областного масштаба. Но скучать тоже не приходилось — в родном сонном городе дела творились ещё те. За неделю: два убийства, шесть разбойных нападений, три изнасилования, одиннадцать случаев тяжких телесных повреждений...
Ничегошеньки себе! И опять — про побег. Майор показал фотокарточки джеков-потрошителей: один — молодой, чернявый, похож на кавказца, взгляд весёлый, циничный; второй — в годах, лицо каменное, квадратное, колючие глазки упрятаны под бровями, от взгляда — даже телефотонеживого — морозец по коже. Такому только попадись под ноготь!
— Ну что, бай-бай? — зевнул Виктор, пристанывая, потянулся, — Завтра чуть свет подниматься.
Лидия Семёновна с еле слышным вздохом встала, зашаркала в свою комнату. Понятно, её воля, она бы до упора телек смотрела — чего ей при хронической бессоннице делать?
Пока Виктор плескался под душем, Марина разложила диван-кровать, взбила подушки. Потом долго возюкалась у серванта, уже в ночной рубашке, с распущенными волосами, — ублаговонивала лицо, руки, шею кремами и мазями. Виктор уже подрёмывал, когда жена, выключив наконец свет, перекарабкалась через него к стенке, юркнула под одеяло, затихла, лёжа на спине.
Виктор поколебался, пораздумывал, но всё же — на всякий случай — как бы ненароком притиснулся к боку Марины, скользнул ладонью по её бедру. Марина нервно дёрнулась, демонстративно выставила спину, свернулась калачиком.
«Ну и ладненько, — успокоился Виктор, — надо выспаться...»
Он тоже отвернулся, поджал оголившиеся ноги под одеяло и поплыл-закачался на первых волнах сонного беспамятства. Последняя мысль: «Будильник завёл? Завёл...» — померцала и канула в тьму.
Спину приятно нежило-грело тело жены. Хорошо! Правда, острые её позвонки несколько нарушали комфорт, ну да ладно...
Погода, против ожидания и подлых заверений телека, подкачала. Серая набухшая масса дождя-сеянки заполнила лес до отказа. Сырость, слякоть, мзга — хоть плачь.
Но вот сверху, с невообразимо дальней высоты прорезались широкие кроваво-багряные лучи, в один момент разметали, иссушили набрякшие тучи и оставили в лесу только рыхлый, почти совсем прозрачный туман. Однако ж, уютнее не стало...
Виктор вдруг обратил внимание: в лесу — поразительно тихо. Обыкновенно какие-нибудь птахи тренькают, на худой конец — вороны галдят. А тут — обморочная тишина, звенящая. Даже верхушки деревьев застыли, онемели, не шелестят.
Марина, по привычке, отстаёт, растворяется за кустами.
— Марина, чёрт тебя дери! Сказано — не отставай!
Жена с испуганным выражением на лице подбегает, прижимается к мужу, испуганно смотрит по сторонам.
— Рядом иди! — приказывает строго Виктор и слышит, как гулко, странно разносится голос его в пустом притихшем лесу.
«Какие тут, к чёрту, грибы!» — злится он и упрямо шагает вперёд. Противный — цепкий и плотный — кустарник досаждает до бешенства.
Но вот они выбираются на хорошее место: высоченные сосны и осины стоят редко, кустов и травы почти нет. На хвойно-лиственной подстилке там и сям торчат заманчивые бугорки, а кое-где грибные шляпки прямо-таки высовываются, выглядывают на свободу. Вот это да — белые, подосиновики, волнушки, маслята... Хоть косой коси!
Виктор, забыв все тревоги и страхи, бросается от одного гриба к другому, режет подряд, восклицая:
— Говорил ведь, говорил — на всю зиму припасём!
Корзина полнится прямо на глазах.
— Стоп, — приказывает сам себе Виктор. — Чего это я? Надо же только белые брать, отборные.
Он без сожаления вываливает почти полную корзину, выбирает из кучи красавцы боровики, выпрямляется, с наслаждением выгибает уставшую спину...
И вдруг видит: невдалеке — ну, метров тридцать-сорок, не больше —мимо него мчится меж деревьями кабан.
Матёрый секач, клыки громадные — на бегу поворачивает тяжёлую голову и злыми глазками убийцы зыркает на Виктора, несётся дальше: туп! туп! туп!.. Так и чудится — земля дрожит.
Виктор приваливается плечом к сосне — ноги подламываются. Чёрт-те что! Столько лет в лес ходит, всегда мечтал хотя бы издали кабанов увидеть, но вот такого дикого и так близко... У Виктора озноб по коже пробегает — какой же жуткий, какой многозначительный взгляд у зверя.
И в этот миг снова раздаётся дробный топ. Виктор вздрагивает, со страхом вглядывается: вслед за первым секачом мчится второй. Этот — поменьше, но жилист, также могуч и весь какой-то тёмный, почти чёрный. Он нагло, с усмешкой буравит человека зрачками и бьёт копытами дальше, за вожаком.
Виктор переводит дух.
И тут до него наконец доходит: бегут звери не по прямой, не мимо, а по кругу. Они огибают его, обегают и теперь находятся уже где-то за спиной. Там, где Марина!
Виктор вертит головой — жены рядом нет. Он, забыв про корзину, бросается сквозь лес, летит сломя голову гигантскими прыжками и уже через минуту слышит смертный крик Марины. Этот крик-вопль раскалённой иглой впивается Виктору в сердце, парализует его. Виктор запинается, падает на четвереньки, крадучись ползёт ещё несколько метров. Раздвигает кусты руками и отшатывается...
На небольшой поляне уничтожают его жену. Марина, совершенно голая, вся в ссадинах и кровоподтёках, распята на толстом стволе поверженного дуба. Она ещё жива. Двое — один коренастый, приземистый, с квадратным щетинистым затылком; второй чернявый, высокий, худой — копошатся над ней. Виктор с ужасом догадывается — убийцы только что изнархатили его жену, глумливо, садистски изнасиловали и теперь, наслаждаясь, добивают. Коренастый, рыча от удовольствия, медленно режет тело Марины ножом, рисует на животе кровавые узоры. Чернявый, похрюкивая, сплющивает пальцы на её руках щипцами, вглядывается в её глаза. Из распахнутого рта Марины вырывается уже не крик, а какой-то дикий предсмертный хрип...
«Что же я? Что же это я? Ведь у меня — топор...»
Виктор пытается заставить себя вскочить, но вязкое оцепенение приклеивает его к сырой земле. И дело, он осознает, не в автомате за спиной коренастого и пистолете, торчащем из-за пояса вертлявого, дело в другом...
Виктор не выдерживает и, зарыдав от бессилия, бьёт кулаком по земле. И тут же, захлебнувшись, испуганно захлопывает рот. Но — поздно. Эти двое, резко развернувшись, прицельно упираются зрачками прямо в него. Особенно невыносим взгляд приземистого.
Виктор, собрав остатки воли, вскакивает и бросается прочь. На бегу оглядываясь, он с безумным страхом видит — убийцы скачут за ним. Виктор нажимает, уже летит почти по воздуху, чудом уклоняясь от стволов и перемахивая коряжины.
«Только б не стреляли! Только б не...»
И тотчас же сзади взрывается автоматная очередь.
«Всё — конец!» — успевает подумать Виктор.
И — падает...
Автоматная очередь не прерывается — какая-то странная, звонкая, заливистая.
Виктор встрепенулся и открыл глаза. Будильник верещал ещё секунду-две. В комнату проникал свет погожего солнечного утра.
Зашевелилась Марина (она удивительно как умела не слышать трезвона будильника), уткнулась в плечо Виктора курносым носишкой, уютно засопела. Виктор всмотрелся в её лицо, неожиданно для себя чмокнул в ухо и весь передёрнулся, вспомнив шизофренический сон.
— Марина... Эй, Марина Васильевна! Вставай, вставай — труба зовёт.
Он ещё раз поцеловал жену, на этот раз — в висок. Марина сразу и полностью проснулась, подозрительно прищурилась:
— Чего это ты?..
Виктор бережно хранил в себе умильно-благодушное настроение, сменившее давящий ночной страх. Даже Лидия Семёновна, как всегда колготившаяся сверх меры, долго не могла вывести его из себя. Лишь когда она уже в пятый раз завела: «Друг от дружки там в лесу не отходите... В чащобу далеко не лезьте...» — Виктор одёрнул:
— Ну сколько можно, Лидия Семёновна? Может, прикажете вокруг дома нашего грибы искать? Идите досыпать, ей-Богу, не мотайте нервы на кулак.
— Да я чего? Ничего... — привычно стушевалась Лидия Семёновна. — Только вы в чащобу-то шибко уж не лезьте — встренете кого ненароком...
Тьфу! Лучше молчать.
На автостанции людей уже — хоть митинг открывай. Корзин и пластмассовых вёдер — море разливанное. Паразитство! Конечно, надо было первым рейсом, шестичасовым, ехать, а теперь — к бою готовьсь!
Виктор, расхристанный и пунцовый, выдрался с билетами от кассы, застегнулся. Марина ждала на платформе. Остатки утрешнего настроения ещё имелись, Виктор пошутил:
— Давай всучим диспетчеру трояк, пусть объявит по автовокзалу: мол, сбежали два вооружённых преступника, бродят по лесу вокруг города. Точно говорю — сразу в пустом автобусе поедем.
Марина не настроилась на его волну, хмуро буркнула:
— А может, и вправду бродят. Радости мало.
— Да хватит тебе! Боишься — домой иди. Я и один две корзины наберу.
И вновь, как давеча утром, что-то шевельнулось в душе Виктора — захотелось приобнять жену, прижать к себе, чмокнуть в щёку. Марина в модных изящных очках и по-бабьи завязанном платочке, казавшаяся ещё тоньше под просторной не по росту штормовкой, была сейчас — как и когда-то, в первые дни их жаркой томительной любви — родной, милой, желанной...
Через час от этих сантиментов не осталось и следа. Столпотворение при посадке в помятый автобусик, тряска и шум-гам-лай в пути уже приспустили настроение. Но главное — кретин водитель не объявлял остановки, спрашивать у попутчиков не хотелось (все как псы цепные!) и, пожалуйста, проскочили: вместо Второго кордона очутились на Третьем. Казалось бы, ничего страшного: всего-то пять-шесть кэмэ разницы. Однако ж...
В районе Второго кордона Виктор с Мариной уже бывали. В те разы, сойдя с просёлка и углубившись в лес, они поворачивали точно на солнце. Часа за два-три, набрав грибов, выходили на магистральное шоссе прямёхонько к автобусной остановке. Притом они всегда помнили, справа рядом — оживлённый просёлок. При случае всегда можно выскочить на него, голоснуть попутке.
А теперь? За последние четверть часа автобус дважды сворачивал. Небо уже всерьёз затягивало невесть откуда нахлынувшими облаками. Скоро солнце замаскируется вовсе. Само собой, можно и по дороге топать обратно до Второго кордона, но не обидно ли?
— И всё ты! — плеснул Виктор на Марину злостью. — Как язык проглотила, спросить не могла...
— Сам бы и спрашивал, — огрызнулась Марина.
— Ладно, чего теперь разоряться. Пошли... кул-л-лёма!
Вместе с ними выбрались из автобуса грибников пять-шесть, но все они гурьбой отправились в противоположную от солнца сторону. Оно и лучше — грибочки не любят массовых нашествий. Виктор достал из рюкзака нож в ножнах, топорик в чехле — приладил на поясе. Вооружившись, сразу почувствовал себя увереннее. Он внимательно зафиксировал совсем уже исчезающее в серых клубах солнце и решительно зашагал в лес. Марина со своим ножичком — за ним.
Азарт грибной охоты с первых минут захватил их целиком. Важно, кто первым найдёт гриб — тот и герой дня. К удивлению и искренней досаде Виктора, Марине везло чаще, да что там чаще — почти всегда. Как она умудрялась со своими очками в минус пять диоптрий обнаруживать грибы буквально на пустом месте — уму непостижимо. Вот и на этот раз уже вскоре Марина проворно нагнулась к небольшой кочке — раз, раз! — ножичком сверкнула и победно подняла-выставила два крепких чёрных груздя.
— Вот так, Витенька!
— Зато я первым боровик найду, — кисло отпарировал Виктор и, сжав зубы, пошёл на штурм леса.
Грибы, словно оробев, начали сдаваться целыми семейками. Ну прямо, как в нынешнем сне. Виктор уже всерьёз подумывал — надо бы, действительно, только белые брать...
Вдруг в душе его исподволь, из глубины возник какой-то дискомфорт. Что такое? Он осмотрелся, глянул вверх — над деревьями висело непроницаемое матовое стекло неба. Виктор понял: они — заблудились. Он вообще плохо ориентировался в лесу.
И тут послышался странный шум... Или — кажется? Что это — кабан?
— Марина! — вскрикнул он.
— Я здесь, — отозвалась она.
Самой не видно, а голос — близко.
— Иди сюда!
— Ну подожди, здесь маслят полно.
— Я сказал — иди сюда! — голос его сдавило от ярости. — Иди немедленно ко мне!
Марина появилась, недовольно глянула.
— Господи, что такое? Чего ты?
— Где, по-твоему, находится госдорога? — Виктор цедил слова всё так же сдавленно, психуя.
Жена неуверенно огляделась, подумала, махнула через плечо ножом:
— Там.
— «Там, там», — передразнил зло Виктор. — По морд
— А просёлок где?
— «Где, где»... На бороде! Вон там твой просёлок.
— И совсем не там. Надо вон туда...
— Иди за мной! — рявкнул Виктор. — Иди и не отставай.
Ему опять почудились треск и топот за деревьями. Он нервно схватился за топорик, расстегнул чехол. Спешно зашагал к просёлочной дороге. Марина, вполголоса ворча, — следом.
Внезапно на небе протаяла полынья, солнце ударило лучом прямо им в спины. Вот тебе и на! Виктор смущённо крякнул, сдвинул кепку на затылок.
— Гляди ты, совсем в другую сторону прём...
Марина только вздохнула:
— Баламут ты у меня...
По расчётам Виктора, до магистрали оставалось километров шесть. Ещё часа полтора ходу. Притом особо теперь можно и не охотиться: корзины уже руки оттягивают — добыча добрая.
Марина расстелила газету на низком пне у края обширной вырубки. Накрыла походный стол: тугие яйца, сахарные на изломе помидоры, бутерброды с пахучим сыром, густой бодрящий чай на мяте. Жевали молча, устало жмурились на разгулявшееся солнце. И куда только все тучи разметало? Ветра внизу, у земли, почти нет, теплынь — как в разгаре бабьего лета. Да и желтизны в лесу ещё довольно мало — припозднилась нынче осень.
Виктор прожевал бутерброд, сделал два солидных глотка из термосной крышки и намеревался уже завалиться на пяток минут покейфовать, как вдруг поперхнулся, схватил Марину за плечо. На другом краю вырубки показались двое мужчин. Один: низкий, коренастый — в бушлате защитного цвета. Второй: высокий, тонкий — в ярко-голубой куртке.
У низкорослого за плечом торчит ствол автомата...
Сердце Виктора обмирает, потом ухает куда-то вниз. В подвздохе вспыхивает стонущая боль. Может, они пойдут в сторону? Но нет, двое идут прямиком на них.
— Витя, Витенька, это они? Это, что — они? Ой!
Пара минут ещё есть: вырубка завалена кривыми стволами, разлапистыми ветками, утыкана столбиками пней. Виктор и Марина, не сводя глаз с мужчин, пихают шмутки в рюкзак, подхватывают корзины. До ближайших деревьев — метров двадцать. Бежать Виктор и Марина почему-то не решаются — семенят. Перед тем, как нырнуть под кроны, Виктор ещё раз оглядывается — те явно нажимают.
— Быстрей, Марина!
Виктор цепляет жену за руку и почти бежит. В мозгу стучат, сталкиваются мысли: «Может — на просёлок? Где его теперь искать? Да ещё наперерез рванут... Главное — оторваться от них...»
— Витя! Я не могу! — задыхается Марина. — Вить!
— Брось корзину!
Марина на бегу откидывает руку, разжимает пальцы. Корзина с маху трахается о ствол берёзы...
Виктор нутром чует: те отстают всё больше. Надо передохнуть. Марина поминутно спотыкается, почти падает. Он поддерживает жену, замирает, затаивает болезненное дыхание, вслушивается: вроде — тихо. Виктор кепкой утирает своё лицо, промокает щёки и лоб Марине. Она, сняв очки, закрыв глаза, никак не может надышаться.
— Вот гадство, везёт же нам! Надо ж так нарваться! — Виктор сам слышит дрожь в своём голосе. — Давай-ка в темпе к дороге — шутки плохи.
Но не успевает он сделать и пяти шагов, как левый сапог его проваливается, черпает воды.
— В лоб твою мать!!!
Виктор шмякает кепку об землю: как же это он забыл? Ведь здесь — болото, и они впоролись по узкой косе в самую его сердцевину.
— Бегом! — Виктор поворачивается, подхватывает жену под локоть. — Бегом, Марина, бегом!
Он запинается о свою корзину, с проклятием отшвыривает её ногой.
Только-только выскакивают они на крыло болота, как невдалеке за деревьями возникает голубое пятно. В сапоге оглушительно чавкает болотная жижа. Виктор, ступая левой ногой только на носок, съёживается и, увлекая за собой Марину, крадётся вправо. Ему почему-то мнится, что эти хотят обогнуть болото другой стороной.
И — снова промашка. Оставив топь за спиной, Виктор вытягивается во весь рост, оглядывается и видит убийц в страшной близости за деревьями.
«Мамочка моя! Может — опять сон?» Но Виктор с тоскою сознает: это — не сон.
Вдруг передний из них, тот, в голубой куртке, машет им рукой, что-то властно кричит. Ветер сминает, отбрасывает слова. Коренастый начинает снимать с плеча автомат...
Виктор подхватывается и, уже не таясь, бросается прочь в полную мощь своих длинных ног. Бежит зигзагами, в ушах — свист, ветки так и норовят вышибить глаза. Виктор, выставив ладони, на лету расчищает перед собою спасительное пространство.
«Марина!» — словно вспышка в мозгу. Он выкручивает на мгновение шею: жена, нелепо подпрыгивая и размахивая руками, во всю мочь несётся за ним.
— Не отставай! — хрипит он и наддаёт сильнее.
Только б выскочить на дорогу! Только б не сбиться в сторону!
Нежданно, как из-под земли, перед ним вырастает высокий зелёный забор. Поверху топорщится в два ряда колючка. Доносится злобный брех собак. То ли склад какой, то ли — тюрьма? На тюрьму не похоже — вышек нет...
Виктор затравленно дышит, туго, с трудом соображает. Влево плотный забор уходит в тёмную глубь леса, сливается с ним, кажется бесконечным. В другой стороне виден обрыв деревянной стены, вероятно — угол. А где же ворота?
Марина подбегает из последних сил. На перекошенном от изнеможения и страха лице очков нет. На лбу кровавится ссадина. Подломив неловко ноги, жена падает, упирается в землю руками перед собой: дыхание — со всхлипами, голова мотается вверх-вниз, вверх-вниз...
«Сил у неё не хватит... нет, не хватит...», — свербит в голове Виктора. Он одёргивает себя, встряхивается.
— Снимай штормовку и свитер.
Сам скидывает с себя рюкзак, куртку, олимпийку. Хватается за пояс — ножа в чехле нет. Топорик — оставить? Да толку от него против автомата, только бежать мешает...
Виктор бросается вправо — вдоль забора. Еле сдерживая себя, умеряя рысь, на буксире тащит Марину.
— Ну, шевелись же, чёр-р-рт!
Обрывистые лихорадочные мысли: «Если ворота за углом — туда вбежать? Там люди должны быть... А если одни собаки?..»
Вот и угол. Виктор всматривается назад. Никого. Слава Богу! Скользит взглядом по окрестности... Сволочи, вон они! Спешат наперерез. Проклятое голубое пятно маячит метрах в ста. Только б не стреляли!..
И тут Виктор замечает трёх женщин. Первый порыв — броситься к ним: люди, живые люди! Но счастливая чёрненькая мыслишка шмыгает в мозгу, обжигает радостью:
«Они отвлекут, отвлекут на себя...»
Женщины — две пожилые и молодуха — с пустыми корзинами деловито вышагивают навстречу
«Господь вас спаси и сохрани!»
Виктор, дёрнув оцепеневшую Марину, резко сворачивает и на полусогнутых скользит вдоль забора. И в ту же минуту слышит мощный гул впереди. Это же трасса...
— Дорога!
Они выбрались на бетонку рядом с автобусной остановкой, но другой, километра на два выше своей, привычной. Остановились, не доходя до толпы. Пассажиры, человек десять, все как один выпучились на них, зашептались меж собой, заволновались.
Виктор глянул на жену и внутренне ахнул: растрёпанная, в крови, летняя белая маечка — в грязи, разодрана на плече, открытые руки под октябрьским знобким ветерком посинели, покрылись пупырышками... Сам он, конечно, не краше.
Вспышка радости начала притухать, гаснуть. Виктор обнял поникшую Марину, согревая, прижал к себе, тупо упёрся в толпу взглядом. «Пропади всё пропадом — живы и ладно... Деньги-то в рюкзаке остались — как доедем?..»
Внезапно по нервам что-то ударило. Виктор повернул голову — голубое пятно! Оно проявлялось всё отчётливее, приближалось, и, наконец, из-за стволов показались те двое.
«Не может быть! Здесь же — люди...»
Виктор отпрянул, стиснул Марину так, что она застонала, но глаз не открыла.
Парень в голубой куртке шёл прямо на них и... улыбался. Виктор отступил шаг, другой... И тут с ужасом потаённого ещё стыда понял: он знает этого человека. Больше того, парень этот — Олег, кажется? — служит в одной с ним конторе, только кабинет его этажом выше.
Олег приближался, улыбаясь всё неувереннее, пробормотал:
— Я смотрю, ты это или не ты? Кричу, кричу, а вы — бежать…
За его спиной маячил похожий на него мужик в солдатском бушлате, за плечом его из рюкзака торчала какая-то палка или трубка.
Виктор напрягся, хотел удержать себя, скрутить, но не успел. Что-то всплыло из глубин прямо к горлу, перекрыло дыхание. Он резко оттолкнул Марину, вскинул белые кулаки перед лицом оторопевшего парня и, взбешённо потрясая ими, завизжал:
— Что-о-о? Что-о-о-о?! Не позво-о-олю!! Я не позво-о-о-олю!!!
Он захлебнулся, затопал ногами, тоненько, страшно завыл в голос.
Люди испуганно, встревожено смотрели на него.
На земле сидела озябшая Марина и, закрыв ладошками лицо, тихо плакала.
Кривить душой не буду: сердце у меня ёкнуло.
Ещё бы!
Так всё неожиданно, нелепо. Любой бы на моём месте струхнул. И, главное, я сразу понял: это — не галлюцинации, не бред. Вот что самое жуткое. Хотя я, конечно, поначалу и пытался себя убедить: мол — допился, голубчик, допрыгался.
Но я в тот день не так уж много выпил. Утром пива три кружки. В обед бутылку на двоих с приятелем разлили. Потом в кафе «Лель» я таки выпросил у Нинки, буфетчицы, сто пятьдесят, хотя кобенилась, сучка, кричала: пока, видите ли, пиво не продаст, водкой торговать не будет. Паскуда! Хлебом её не корми, дай человека унизить. Это она со мной, с
Тьфу!
Так вот, домой я пришёл вполне в норме. Себя помнил. Разогрел суп. Распечатал банку бражки. Сам её квашу: слабовата, ещё не дозрела, но к водке чуть добавит градусов. Пойдёт. Выпил кружку, супу похлебал. Супец жиденький, из консервов, третий день уже на лоджии киснет, но вроде ничего, есть можно. Я ведь потом, когда
Похлебал, посуду сполоснул — с этим у меня строго: порядок в доме какой-никакой должен быть, иначе очень легко окончательно в свинтуса превратиться. Животным быть не хочу.
Нацедил ещё порцию бражки, прихватил в комнату, включил телевизор. Жена с собой много чего забрала, «Горизонт» цветной тоже прихватила, так что мне вот этот недокормыш маленький и бесцветный остался — «Сапфир». Сверкает, долдонит чего-то и — ладненько. Засветил я его, кресло любимое откатил от стены, устроился. Сижу, потягиваю хлёбово, смотрю. Какой-то мордатый дядя в галстуке, с щетинистой причёской, на кабана похож, нагло убеждает: мол, чтобы жить лучше — надо цены снова повысить. Осклабился похабно, харя мясистая лоснится: голодать, товарищи, полезно — врачи советуют...
Мерзавец!
Переключил на второй канал. И вот странно: телек бормочет, за стеной, слышно, вода в ванной у соседей журчит, за окном дети кричат и взвизгивают, а в комнате — тишина. Как бы луч звуковой от «Сапфира» падает, от стены лучик пульсирует, мелкие волны-крики из-за открытого окна всплёскивают, а в остальном пространстве моей квартиры — вязкая масса тишины. Давящей тишины. Я то и дело без нужды откашливаюсь, нарочито соплю, всхохатываю якобы над фильмом, гмыкаю, а порой даже и бросаю два-три слова в сторону экрана. Чёрт, надо было хоть Нинку сегодня вечером к себе затащить — всё живая душа. Чего там говорить, одному по вечерам тошно...
И вдруг я почувствовал на себе чей-то взгляд. Я как раз допил брагу, потянулся поставить кружку на журнальный столик, отвернулся от «Сапфира» и уловил отблеск зрачков. На меня кто-то пристально из полумрака смотрел.
Вот тут-то я ухмыльнулся и сказал себе: поздравляю, голубчик, — допился, допрыгался.
Я постарался сохранить беспечный вид, откинулся на спинку кресла, напряжённо уставился в экран. Напрасно: я всё время чувствовал — кто-то в упор на меня смотрит. Притом откуда-то снизу, почти от пола. Спину враз защекотали мурашки. Я передёрнул плечами, резко повернулся в ту сторону: два горящих в полутьме зрачка вперились в меня из угла.
Я громко произнёс в пространство:
— Так-так-так! Берём себя в руки. Ус-по-ка-и-ва-ем-ся. Три раза глубоко вдыхаем. И — смотрим телевизор.
Трижды вдохнув, я демонстративно потянулся, резво подрыгал ногами и старательно приклеил взгляд к дрожащему студню телеэкрана.
Безуспешно. Через минуту я, не выдержав, скосился — светящиеся точки из темноты угла буравили меня.
Чёр-р-рт! Я вскочил, опрокинув кресло, кинулся к стене, врубил верхний свет. Обернулся: угол — пуст.
Переведя дух, я погладил через рёбра прыгающее сердце, ещё раз, уже облегчённо, чертыхнулся: нервы, чёрт бы их побрал! Впору валерьянку начать пить вместо водочки и бражки. А кстати — хлебнуть бы надо, для успокоения.
Свет я не выключил. Пошёл к столику за кружкой. И вдруг решил: дай-ка гляну за шифоньер. На всякий случай. Между боковиной шкафа и стеной чернела ниша. Сверху заглянуть в неё трудновато: труба отопительная мешает. Внизу же она изгибается к батарее, пространство — пошире. Я встал на колени, подсунул голову под трубой к самой стене, посмотрел в нишу...
— Ах! Ой!..
Отпрянув, я шарахнулся виском о проклятую батарею. В глазах потемнело.
За шифоньером сидела, прижавшись к полу, какая-то
Секунд десять я, перемогая боль в голове, корячился у батареи. В мозгу тюкало одно и то же: бред... двери были закрыты... Бред! Двери закрыты!
Наконец я опомнился: ах ты тварь! Я вскочил, бросился в ванную за шваброй. На бегу глянул в кухню: а-а-а, вон что — на лоджию-то дверь распахнута... Но ведь — пятый этаж!.. Однако ж, думать и гадать пока некогда.
Выставив швабру ручкой вперёд, я сунулся в нишу — пусто. Я снова упал на четвереньки, заглянул в узкую щель под шифоньером. Никого. Пополз по периметру комнаты, заглядывая под тумбочку, под диван, под стол...
Ха, конечно, — почудилось! Фу-у-у... Однако ж... Хе-хе! Шуточки плохи...
Я отключил бубнящий телевизор, отнёс швабру на место, постудил висок под краном, выпил ещё кружку бражки и, постелив, лёг спать.
Эх, хорошо бы сразу уплыть в сон, но — куда там. Колючие мысли засвербели в голове, не давали боли успокоиться. Да-а-а, тварь эта мерзкая привиделась мне, понятно, неспроста — сигнальчик, звоночек. Я и сам в последнее время подспудно чувствовал: порю хреновину, так недолго и брыкнуться. А жить-то, братцы вы мои, ещё очень даже хочется и желается. Да ладно, если кувыркнёшься, голубчик, а что, не дай Бог, если крыша совсем съедет? Будешь по квартире на карачках ползать и слюни до полу распускать...
Откровенно говоря, я не ожидал, что так скоро начнутся вот такие всякие проблемы. Всего полгода, как я живу один. Я давно мечтал об этом празднике одиночества. Как же я ненавидел порой жену свою, готов был, кажется, убить. Скандалы, скандалы, сплошные скандалы. Особенно стали они хроническими и горячими, когда мне пришлось уйти с прежней постоянной службы. Не то что поддатым, даже с запахом домой придёшь — визг, тарарам, слёзы.
В один из вечеров сцена вышла уж совсем чересчур безобразной. Я был только слегка подгазован, чуть-чуть на взводе. Невыносимо хотелось выпить ещё. Хотя бы глоток. Я знал: у жены в заначке хранится бутылка шампанского — к Новому году. Я понимал: просить бесполезно. Жена сидела сзади на диване, вязала. Я — в кресле, смотрел телевизор. И как назло, показывали фильм дурацкий, где каждую минуту пьют и пьют — только пробки хлопают.
Где же у неё может быть «шампунь» запрятан? Я позевал, похрустел суставами.
— Ну его, это кино дебильное, пойду лучше чайку хлебну.
И замер: вдруг благоверная моя тоже загорится чаю попить? Но она, ворчнув: «Тебе всё бы хлебать», — отпустила меня с миром. На кухне я для блезиру поставил с грохотом чайник на плиту и бросился шарить по шкафам. Тщетно. Чёрт её подери, наверное, в комнате где-нибудь заныкала... Стой-ка, стой-ка, а — ванная?
И точно, в шкафу со стиральными порошками и мылом покоилась праздничная бутылка. Потея от усилий и страха, я бесшумно свернул ей на кухне блестящую головку, нацедил в чайную чашку шипучей радости, залпом заглотил. Чуть не закашлялся. Быстренько налил новую порцию: скорей, скорей!
Но дверь из комнаты уже хлопнула, приоткрылась кухонная. Я сунул бутылку под стол, бросился к жене, вытолкал её обратно в коридор.
— Уйди отсюда! Уйди, я сказал!
— Что ты там делаешь? Что ты там, подлец, делаешь? — с ходу завизжала она. — Тварь ты такая! Как ты посмел шампанское взять?..
Я, стиснув зубы, держал дверь. Жена её дёргала, била. И — трах! — рифлёное стекло разлетелось в мелкие дребезги. Лицо жены — страшное, перекошенное. Кулак её окровавленный. Она, распахнув донельзя рот, завыла в голос.
Мне бы остановиться, но я захлебнулся злостью, тоже взревел, взвыл от ярости, схватил тяжёлую бутылку из-под стола, замахнулся... Жена, подавившись криком, отскочила, прикрылась красным кулаком. Я жахнул бутылью о край стола.
— На-а-а, дура! Подавись своим паскудным вином!..
Я понял: уснуть вот так сразу не удастся.
Мысли-воспоминания давят — это бы ладно. Однако ж, и наваждение не кончается. Я изо всех сил склеивал веки, но продолжал ощущать на себе чужой упорный взгляд. Я же убедился: никого в комнате нет. Чего ещё надо? Нет, нет, нет! Ни-ко-го. Я — один.
Чуть разлепив ресницы, я всмотрелся в темноту. Два зелёных фонарика висели надо мной. Усилием воли я заставил себя не шевельнуться, распахнул глаза во всю ширь: светящиеся зрачки не исчезли. Надо ж было — эх, не подумал! — шторы открыть. В такой тьме что угодно может пригрезиться. Стараясь двигаться плавно, я выпростал правую руку из-под одеяла, занёс её за голову, нашарил тумблер торшера, щёлкнул.
Тварь!
Когда я сплю один, диван-кровать раскладывать нет смысла — постилаю так. И вот теперь на возвышающейся спинке дивана, прямо над моим лицом сидел этот грязный кот, хищно всматривался в меня. Пасть его щерилась совсем по-собачьи: вот-вот, и он вцепится мне в горло.
Скорее от страха, чем осознанно, я наотмашь шарахнул тварь правой рукой по морде. Зверь отпрыгнул, клацнул клыками, выгнул спину, вспушил хвост.
— Брысь! Пшёл, сволочь!
Я вскинул одеяло, хотел накрыть, поймать урода, но он громадным прыжком махнул на тумбочку с радиолой, оттуда — на журнальный столик. Я бросился к нему, запустив тапком. Кот зыркнул на меня бешеным взглядом, сиганул на штору, в мгновение ока повис под самым потолком. С ходу я вцепился в шторину, с проклятием рванул вниз. Гардина рухнула, я еле успел увернуться. Тварь с шипением перемахнула на телевизор, чуть не сорвалась, заелозила по стеклу лапами. Я пнул её с размаху, но угодил по экрану и присел от боли. «Сапфир» влепился в стену и тяжко грохнулся об пол. Враг мой сгинул без следа.
Снизу, от соседей раздался настойчивый стук: кончай шуметь! Я глянул на часы — полвторого ночи. Голова раскалывалась, трещала. Прихватив с собой флакон одеколона, я плотно, на защёлку затворил комнатную дверь. На кухне я разбавил «Гвоздику» водой, превозмогая тошноту, запихал в себя отвратную мутную смесь, залил сверху брагой. Ну всё, докатился, дошёл окончательно — одеколон начал жрать. Но, вроде, полегчало. Вскоре я отключился прямо на стуле, уронив голову на липкий стол.
Ах ты тварь такая! Горло мне хотела перегрызть.Шиш тебе с хреном!
Я ещё поживу...
Наутро, разбитый и вконец больной, я, стараясь не смотреть по углам и не обращать внимания на кавардак в квартире, оделся, выпил кружку своего
В те дни я подрядился продавать исторический роман «Ярмарка» местного автора Яковлева. Каждая книжка стоила девять рублей, из них рублишко — мой. Часам к пяти вечера я наторговал себе восемнадцать целковых. Хватит. Домой идти не хотелось. Куда же податься? Да в «Лель», конечно, больше некуда.
В этом заплёванном гадюшнике я проторчал до самого закрытия. Хорошенько вдарил. Намешал пива с водкой так, что закачало. Вот и славненько! Ещё Нинку прихватить с собой, и — никакие твари нам не страшны. Хе-хе! Мы и сами, когда вмажем, — как твари.
Но Нинка меня ошарашила:
— Не пойду, и всё.
— Да как это ты не пойдешь, сучонка ты разэдакая?
— А вот так, не пойду, и всё, промежду нами всё закончено!..
Упёрлась и — ни в какую. Я и просил, и грозил, и умолял. Даже пытался было всё как есть объяснить: дескать, тварь какая-то в доме завелась, страшно мне одному. Куда там! Нинка как про тварь услышала, окончательно, дрянь такая, заартачилась. Ладно, плюнул я, стребовал у неё откупную бутылку взаймы, поплёлся один.
Дома я первым делом заглянул в комнату, включил свет. Мерзкая тварь с хвостом сидела на самом виду, посреди комнаты, злобно на меня зырилась. Надо бы испугаться, но выпивка надёжно бодрила. Я смачно харкнул в сторону зверя, обложил его матерно, ушёл на кухню. Нахлюпал полный стакан водки, достал горбушку хлеба, вскрыл консервы. Сейчас булькну залпом двести пятьдесят и — бай-бай. Пусть хоть вся преисподняя здесь шабаш справляет. Я приложился к краю стакана и, запрокидывая голову всё сильнее, начал медленно втягивать тёплую муторную жидкость.
Вдруг что-то тяжёлое и мягкое ударило меня в затылок. В лоб впились острые иглы когтей. Нестерпимая боль пронзила голову. Я вскрикнул, дёрнулся, опрокинулся навзничь вместе со стулом, хряснулся теменем о плинтус.
Тут же вскочив, я зажал лоб ладонями, чувствуя — кожа содрана, сочится кровь. Кот, изогнувшись дугой на столе, напружинился, вот-вот снова на меня прыгнет. Сердце у меня стиснуло: почему он меня совсем не боится? Почему?! Я, с ужасом глядя на взъерошенную дикую тварь, пошарил рукой сзади себя: чем бы её садануть? Если она ещё раз в меня вцепится, я заору на весь дом.
Рука наткнулась на кастрюльные крышки: они сушились на стене в специальном ярусном каркасе. Выхватив нижнюю, самую тяжёлую, я запустил её в кота. Тот увернулся, соскочил на пол. Я цапнул другой эмалированный диск, с маху швырнул: на! Он, вращаясь, разрубил бы тварь надвое, если б попал. Но — опять мимо. Ах, тебе мало? Не боишься, гадина? Зверь презрительно меня рассматривал. Я сгрёб двумя руками чайник с плиты и обрушил на кота: гром, грохот, звон, брызги... Тварь, наконец, растворилась за дверью. Снизу послышался раздражённый стук.
Да пошли вы!
Я опустился на стул и сидел, застыв, с полчаса, тупо уставившись на бутылку. Потом налил водки в ладонь, смочил израненный лоб, заскрипел зубами. В бутылке плескалось ещё порядочно. Хотел налить в стакан, но, удивив сам себя, опрокинул поллитровку над раковиной, вытряхнул всё до последней капли. Посидел ещё, подумал, достал из-за стола пятилитровую банку с остатками браги, тоже слил в канализацию.
В ванной глянул на себя в зеркало: ничего себе — видок! Словно в драке побывал. Залез под холодный душ, полоскался, пока не посинел. То и дело в голове мелькала мыслишка: не кликнуть ли соседей на помощь? Однако ж, чёрт его знает: упекут ещё в психушку. Соседи у меня те ещё типы, да и любовью ко мне не пылают — жена постаралась в своё время, настроила.
Хмель окончательно выветрился. Голова, хотя и гудела, но работала ясно. Я прошёл в комнату, всмотрелся по углам — пусто. Где же может он прятаться? А-а-а, да вот же где! Я подкатил журнальный столик к шифоньеру, на столик взгромоздил стул, вскарабкался, заглянул на антресоль. Так и есть, кот лежал на самой верхотуре.
Он опять вёл себя как-то странно: лежал
Я смотрел на кота в упор, но ни страха, ни злости в себе тоже не находил. Устал, видимо. Вдруг мысль юркнула в мозгу: уж не моя ли это благоверная? А что? Она ж ведьма ведьмой. Обернулась хвостатой тварью и терзает теперь меня, мучает...
Впрочем — бред. Пора кончать. Я спустился, принёс из кухни консервы, которые чудом каким-то устояли на краешке стола, подсунул банку коту (или кошке — чёрт там разберёт) под нос. Зверь хмуро на меня взглянул, равнодушно свернулся калачиком, затих. Почему он ничуть не тревожится? Ведь я могу схватить его сейчас и... А что, если топорик отыскать?
Кот, словно учуяв мои мысли, приоткрыл один глаз: мол, хватит глупостей.
— Ну и бес с тобой, — устало сказал я и оставил его в покое.
Только лишь я коснулся подушки головой, как провалился в тёмную, бездонную — без сновидений — пропасть.
Бывшая тёща искренне обрадовалась, увидев меня на пороге.
Это меня вдохновило. Мы с ней вопреки поговоркам-анекдотам друг на дружку никогда не злобились. Журила она меня, бывало, за лишнюю рюмашку, но — жалостливо, с сочувствием. И когда доводилось ей при баталиях наших семейных присутствовать, чаще мою сторону держала, дочку свою от излишней злобы урезонивала.
Жены дома не оказалось — в баню она пошла. Я вспомнил: сегодня же воскресенье — Божий день. Значит — Бог в помощь. Тёща начала удерживать: здесь дождись, чай вот закипел, щи разогреваются. При слове «щи» я сглотнул слюнки, но всё ж решительно взялся за ручку двери: пойду встречу. Ждать не было сил.
Городская баня дымила на соседней улице. Я встал у крыльца и вскоре увидел свою Галину Фадеевну. Она меня не заметила. Шагов полста я шёл за ней вплотную в странном волнении, никак не находя решимости окликнуть. Наконец проглотил ком в горле.
— Галя!
Она обернулась и — вспыхнула, качнулась ко мне. Лицо её, розовое, сияющее, было детски беззащитным без косметики, милым и родным. Но тут же она нахмурилась, насупилась, отступила на шаг.
— Чего тебе? Зачем припёрся?
— Галь, не надо... Я прошу... Я по-серьёзному...
Меня бодрила-подбадривала её первая реакция, непроизвольная: не безразличен же я ей?
Долгим, тяжёлым, мучительным, изматывающим получился тот наш разговор. Жена поставила жёсткий ультиматум: лечиться. Как я ни корчился, ни извивался — пришлось согласиться. Тёща по радостному случаю обрадовано колготилась, потчевала меня соленьями-вареньями и всё приговаривала:
— Так-то лучше, ей-Богу. Мирком да ладком — оно и справнее. Без водочки-то куда как слаще жить...
Она знала, что говорила: муж её, Галин отец, сгорел от пьянства.
— Ты кота завёл? — жена удивлённо разглядывала грязно-белое животное.
Я тоже с неприятным удивлением воззрился на тварь, которая — вот новости! — задрав палкой хвост, делала поползновения потереться о наши ноги. В глубине души я надеялся, что этот мохнатый чёрт с появлением жены исчезнет из квартиры напрочь. И вот — здрасте вам! — чуть не ластится, корчит из себя мирную домашнюю живность.
— Да скучно одному было, — пробормотал я. — А тут он или она, до сих пор не знаю, появился. Через лоджию, что ли, влез.
— Через лоджию?
— А что ты думаешь, коты, знаешь, какие шустрые.
— Ты хоть помыл бы его.
Я невольно хмыкнул. Помыть... Такого зверя, пожалуй, помоешь.
Но, как ни поразительно, жена без лишних разговоров действительно прополоскала кота (он оказался всё же «мужиком») в тазу с антиблошиным шампунем. Кот мирно фыркал и не царапался. Он вообще теперь притворялся обыкновенным домашним котом. Небольшие, правда, странности за ним остались. Он, например, не ел. Совершенно. По крайней мере, на наших глазах. И не гадил. Оно бы и к лучшему, однако ж — раздражает. Как же это: живое существо и не ест? И ещё: почему эта тварь не мурлычет, не мяукает? Немая, что ли? Да разве бывают кошки немые? Бред какой-то!
Пробовал я ещё пару раз шугануть зверя из квартиры, но быстро отступался. Кот мгновенно впадал в ярость, раздувался до чудовищных размеров, изготовлялся к прыжку. Это поддатому можно с такой дикой тварью сражаться, у трезвого — коленки слабоваты. Чёрт с ним, ещё перегрызёт ночью горло...
Ладно, как-нибудь всё образуется, потом, когда жизнь окончательно и полностью в нормальную колею войдёт. Пока же я старался не обращать внимания на мохнатого выродка, да и не до него было: каждый день таскался в клуб трезвости «Оптималист» на лечебные сеансы, искал работу, вечера проводил у жены с тёщей. Гале же странности кота в глаза особо не бросались: она, по уговору, жила пока у матери, дома бывала изредка. Раз только мимоходом спросила:
— Ты его к порядку приучаешь? Надо в определённые часы ему дверь в туалет открывать. Приучаешь?
— Ха, учёного учить… — скривился я, но, чтобы замять разговор, успокоил: — Приучаю, приучаю, уже почти приучил.
Для себя самого успокоительное объяснение странностям кота я вроде нашёл: двери на лоджию всегда открыты, он шастает на улицу, там и ест, и пьёт, и всё такое прочее. Пятый этаж? Такой твари — хоть десятый. Тварь она и есть тварь. Тем более, когда совсем даже не Божье, а — чертовское создание.
Я сбился с ног. Устал.
Часа три уже мотаюсь я по городу. Моросит дождь. Проклятый октябрь! Я совершенно продрог. И главное, что бесит — впустую бегаю. Во всех магазинах — хоть шаром покати. Лишь опухшие от безделья, зевающие продавщицы. Просил, унижался, чуть не плакал. Ну ведь есть же у них под прилавком, есть, я знаю. Собаки наглые! Ещё голос повышают, покрикивают.
Мне надо одну только бутылочку. Хоть чего. Хоть паршивой «Стрелецкой». Хоть портвейну вонючего. Хоть... Чёрт, может, одеколон дешёвый есть?
Я вприпрыжку помчался в универмаг. Ха! Французская туалетная вода за сто сорок. А у меня всего-навсего — червонец. Ни копья больше. И Нинка, корова потная, как назло в отпуск ушла. Приспичило ей. Где ж взять-то? В кабаке четвертной надо, да ещё — выпросишь ли? И — деньги, деньги, деньги!
Я глянул на часы, уже шесть вечера... Стоп, ребята! Это идея. Часы у меня приличные: «Полёт», восемнадцать камней, будильник. Таким в наши дни цена — за две сотни. Я срываю их с руки: скорей, скорей!
Однако ж, торгашом быть, оказывается, совсем не просто. Покупателя надо бы за грудки хватать, а я вместо этого мямлю, краснею, отвожу взгляд.
— Ворованные, што ли? — глумливо кривится плюгавый лысый старикан.
Видела бы моя покойница матушка, до чего я дошёл. Впрочем, это всё скоро кончится...
И тут меня осенило: надо — в духе времени — бартер провернуть. Я кинулся в «Лель». Сменщица Нинки, расплывшаяся размалёванная баба в кудряшках, чуть-чуть меня знала. Я без обиняков сунул ей под толстый нос часы и мятый червонец: нужна бутылка. Мерзавка поманежила меня, помучила, но мне отступать было некуда — упросил.
Домой я бежал рысью. Скорей, скорей, уже невмочь. Только б Галя не припёрлась. Я уже не могу ждать, не могу...
Кот, взъерошенный, свирепый, сидел в прихожей. Я не удивился, знал, что так будет. К чёрту! Я с порога, не раздумывая, шуганул его пинком.
— Пшёл!
Он увернулся, шарахнулся прочь, бессильно сверкнул фосфорным взглядом.
— Потерпи, тварюга! — прикрикнул я. — Сейчас по-твоему всё будет, позабавишься.
Замки я запирать не стал, только накинул цепочку, чтобы сразу можно было догадаться: я — внутри...
КРИМИНАЛЬНАЯ ХРОНИКА. Сегодня утром в доме № 8 по улице Энгельса обнаружен труп гражданина А. По предварительным данным, гражданин А. более года назад был уволен по сокращению. Нигде не работал, сильно пил. Попытки лечиться от алкоголизма в клубе «Оптималист» результатов не дали. Месяц назад гражданину А. с его согласия было вшито в мышцу средство «эспераль» (так называемая «торпеда»), полностью исключающее употребление спиртного. Причиной смерти А. и стала водка: опорожнённая бутылка валялась рядом с трупом.
Обнаружена записка странного содержания: «
И ещё одна деталь: на лице и горле трупа имеются кровавые царапины и ссадины. Предположительно, это следы кота, который, по словам бывшей супруги А., жил последнее время в квартире. Однако самого кота обнаружить не удалось.
Уж так душа болела в этот день у Веры, что даже слёзы беспричинно то и дело наворачивались на глаза.
Она с ходу нахамила шефу, лишь тот заикнулся было попрекнуть её за опоздание, вдрызг рассорилась с Полиной, ближайшей товаркой по работе. Вечером, растрёпанная и взвинченная, из последних сил пробилась в троллейбус, потащилась к матери. На сердце давила тяжесть. Хотелось прилечь где-нибудь в сухом тёплом углу на мягкий диванчик и полежать.
Троллейбус, как всегда вечером, напоминал бедлам: крики, ругань, хождение по ногам, пьяные безумные глаза. Мест свободных, само собой, — ни единого. Какая-то старая калоша притиснула Веру к жёсткому ребру сиденья так, что перехватило дыхание. Она, еле сдерживая себя, промолчала.
Вдруг совсем рядом, над ухом, раздался липкий голосок:
— А ничего тёлка. Щас познакомимся...
Хмельной тошнотный душок коснулся ноздрей Веры. Она обмерла: «Господи, неужели ко мне?» Ей сейчас не хватало только пьяных приставаний.
Но через мгновение Вера поняла — ухаживают не за ней. В беду попала маленькая девчушка — в очках, беретике. Она пыталась отмолчаться, но два осовелых пса с грязными ногтями и сальными мордами взялись за дело всерьёз.
— Ну ты, бля, чё нос воротишь? Мы ж по-хорошему, не хамим...
— Отстаньте, пожалуйста! Ну не трогайте, ну не трогайте меня!
Голосок девчонки прерывался. Сцена сотворялась в вакууме.
Вера чувствовала-знала — надо вмешаться, нельзя вот так отсутствовать: девчонка даже в спину её толкала, отбиваясь от подонков. Но знала Вера и другое — никакая сила не заставит её совершить этот подвиг: «Ну почему я? Почему? Вон мужиков сколько...»
— Э! Э! Что здесь происходит? — строгий окрик.
Троллейбус облегчённо перевёл дух — с передней площадки протискивался милиционер.
Вера выскочила на своей остановке — прямо в жирную лужу. Проклятый извозчик! Не видит собака, где останавливается? Гад ползучий!.. Вера сладостно, в охотку ругалась шёпотом, судорожно искала в кружочке зеркала своё лицо: тушь, конечно, поплыла, глаза — как у крольчихи. Жуть! Она горько вздохнула, протёрла лицо платочком, положила под язык валидол и достала зонт — дождь не дождь, но сверху летела какая-то морось.
Вера поплелась к дому матери. «И чего это я так расклеилась? Поди — магнитные бури опять...» Где-то там, в самой-самой глубиночке её сознания шевелилась тяжёлая тревога: что-то вот-вот случится. Вера, сама себя обманывая, мысль эту глушила, отодвигала-прятала — она верила в предчувствия и боялась их.
Как всё-таки тяжко на душе!
У Антона настроение также было весь день весьма-весьма паршивое.
Ни в магнитные бури, ни в предчувствия он не верил и полагал, что расплачивается за вчерашнее пиво. Пиво ему категорически запрещалось — он уже трижды валялся в больнице с желудком. Но как тут удержишься, если идёшь мимо магазина, а там выбросили свежее «Жигулёвское», да ещё нет никакой нормальной очереди: так, всего-то человек тридцать жаждущих успели подскочить к разгрузке.
Антон по случаю и расстарался — схватил десять бутылок. Больше половины вчера же и усидел. Да ещё умял тушку страшно солёной ставриды холодного копчения. Вот сегодня и вертелся — в желудок будто кто шурупы вкручивал. Хоть матушку-репку пой!
В голову лезли шершавые крамольные мысли: «Это уже не жизнь... Если так до могилы мучиться, лучше уж... Ждать, пока сгниёшь заживо?..» Не мысли — обрывочки. Связно и полно думать боязно: кто его знает, до чего можно додуматься. Вон в «Комсомолке» проскочило: за год в благословенной нашей стране восемьдесят тысяч человек сами точку в своей судьбе поставили... Чёрт-те что в башку лезет!
Антон взял дипломат — ого, тяжёленек. А-а-а, совсем забыл — Солженицын. Вот единственная радость за весь день: наконец-то ему «Архипелаг ГУЛАГ» достали. Тэк-с, тэк-с, тэк-с... Три толстенных тома. А от тёщи придётся — по традиции — картошку тащить, варенье, компот... Надо оставлять Александра Исаевича... Но сегодня — пятница? М-м-м... Ладно, поглубже в стол упрятать, бумагами прикрыть и запереть, а завтра утречком — делать нечего — придётся подъехать.
Он замкнул кабинет, подёргал дверь, сдал ключи вахтёрше и, морщась, массируя время от времени живот, потащился пешком по раскисшим октябрьским тротуарам. Тёща жила от его конторы не так уж далеко...
— Слышь, земляк!
Антон встрепенулся. Перед ним покачивалась образина в засаленной болоньевой куртке — небритая, смрадно дышащая.
— Слышь, земеля, рубель надо. Рваный всего. Не хватает…
Антон напрягся. Шагах в двадцати, у дверей винно-водочного магазина курили и поплёвывали ещё две образины, поглядывали на него. Обычно Антон старался пройти это место стороной, да вот задумался.
— Нет у меня, — резко бросил он и попробовал миновать вымогателя.
Тот шагнул поперёк.
— А поискать, земеля, а? В карманах-то пошарь, поищи. Сам понимаешь — на пузырь не хватает.
Антон спохватился: не ту тональность взял. С этими шакалами надо по-другому...
Однажды, также по осени, он ездил командированным в Псков. Угодил на выходной. С утра осмотрел город, а вечером попал в театр. Но то ли спектакль не вдохновлял, то ли усталость с дороги скрутила — одолела зевота. В антракте оделся, вышел. И поддался лирике, решил пешком пройтись по поздневечернему древнему Пскову. Дорогу представлял себе уже довольно ясно: скоро вышел к угрюмой громаде кремля, свернул на мост через Великую. Ночь — светла, луна — сияет: поэзия! Да ещё на мосту фонари почти все целёхоньки.
Зато за мостом — мрак и темь. Но Антон, видя невдалеке за домишками и заборами сверкающие ленты этажей гостиницы «Рижская», шаг не убыстрил, шёл размеренно, руки в карманах плаща, в голове — мечтания.
И вдруг сзади, из-за правого плеча:
— Эй, мужик, спичек дай! — голосок. И голосок какой-то опасный, таящий угрозу, мерзкий.
Антон мгновенно понял, что влип в историю. Он растерялся и, не зная ещё, как себя вести, что делать, молча обернулся, увидел малого лет шестнадцати, требовательно, нагло глянувшего ему в глаза, и чуть сзади ещё три тёмные, неторопко идущие фигуры. Антон, не останавливаясь и не отвечая, продолжал идти всё тем же гуляющим шагом. Так хотелось рвануть — до гостиницы оставалось метров полтораста.
— Ну, спички есть у тебя, спрашиваю? Эй, ты! Ну остановись!
Антон ощутил на рукаве цепкие пальцы. Оставалось последнее мгновение: сейчас его схватят сначала за руку, потом за шею... По мостовой изредка проносились машины — мимо, мимо... Мимо!
И вот — словно Бог надоумил Антона. Он медленно повернул лицо к семенящему сбоку шакалёнку и внешне твёрдо, свысока, даже слегка насмешливо изрёк:
— Молодой человек, вы хоть маленько думаете — к кому можно приставать, а к кому нет?
И опять, не останавливаясь: раз-два, раз-два... Гостиница — уже вот она родимая, рукой подать.
Тот чуть поотстал, потом догнал, ухватился снова за рукав.
— Ну остановись, поговорить надо!
Антон, чуя, что останавливаться ни в коем случае нельзя, развернулся на ходу и ещё более жёстко, подавляя, проговорил:
— Вот что, молодой человек, я сейчас удостоверение достану и приглашу с собой пройти. Ясно?
Какое такое удостоверение вдруг выскочило, он и сам не знал — экспромт. И опять: топ... топ... Он не оборачивался. В ушах даже засвербело: что там сзади? Ничего не слышно. Свернул на дорожку, бегущую к яркому подъезду гостиницы, и только тогда плавно обернулся — четверо стояли у забора, уже вдалеке, совещались, жестикулировали.
Антон сразу прошёл в ресторан, заказал двести водки, залпом выпил. Руки подрагивали, майка к спине прилипла. Антон даже представить себе до конца боялся, что случилось бы, останься он лицом к лицу на пустынной улице с теми тёмными фигурами...
Теперь он всегда при столкновении с существами из того — другого — мира старался брать тоном, спокойствием. Вот и сейчас, смерив ханурика взглядом с кудлатой головы до порыжелых штиблет, Антон насмешливо, уничижительно спросил:
— Что, молодой человек, у вас — проблемы?
Тот опешил от такой резкой перемены, отступил на шаг.
— Чё, проблемы? Рубель надо — не хватает...
Антон разозлился, двинулся на него.
— Ну-ка, пойдём со мной. Быстро!
Парень отшатнулся, поддался.
— Да ты чё? Никуда я не пойду! Меня ждут вон...
И он метнулся к дружкам, оглядываясь на Антона. Надо бы радоваться победе, но на душе так муторно, что — ну их всех к чёрту! Что же это творится, а? Что происходит?
В предчувствия Антон не верил.
Когда вышли от тёщи — совсем свечерело.
Занудил уже настоящий плотный дождь. Хотели переждать, но известно: осенний дождь — долгий. Ночевать у Евдокии Петровны, что ли? Потопали. Вера с Наташкой — под зонтиками. Антон поднял воротник плаща, опустил на уши шляпу, сгорбился — в обеих руках по увесистой сумке с банками, картошкой, луком. Тяжесть бытия!
Наташка впереди плывёт-выступает. Ишь ты, тринадцать лет всего, а туда же, пигалица! Походка-то, походка какая: и впрямь — плывёт. И — вот новости! — штаны эти модные, тёртые-перетёртые. Варёнки, что ли? Откуда они у неё? Тёща, видно, опять задаривает.
— Наташка!
— Чего?
— Откуда у тебя это безобразие на ногах?
— Это не безобразие, это очень модные, красивые и практичные брюки.
Вот и положи ей палец в рот. Вышагивает — тоненькая, маленькая, а уже — женщина, взрослый человек. Скоро ухажёры заведутся — красавица! Чего уж там скрывать: удалась дочка, дочурка, дочушенька... Чёрт, вот от нежности горло перехватывает, а вслух не выговаривается.
— Наташка, чтоб сняла эту мерзость. Такие похабные штаны только девицы лёгкого поведения носят.
— А у меня, пап, по-твоему, — тяжёлое поведение?
Ну вот, сейчас орать придётся. Ведь дурёха не знает, не догадывается, какие муки претерпевает он, отец, думая о её судьбе. Да разве она понимает, в каком мире живёт, по какому краю пропасти каждый день ходит? Антон порой, глядя на размалёванных, чадящих на ходу цигарками, с откровенно блядскими глазами девок, заполонивших улицы города, неожиданно говорил себе: «Если Наташка станет такой — убью!» И вот, пожалуйста, — уже штаны проститутские напялила. Эх, Наташка, Наташка, дурёха ты наша... Придётся сегодня воевать.
— Да отстань ты от девчонки! — раздражилась Вера. — Не в штанах дело.
— Как раз в штанах. Это — не штаны, а вывеска, призыв к парням: «Подходите, я — готова!»
— Тьфу на тебя! Перестань, ей-Богу, и так тяжело на сердце.
Замолчали. Шуршал дождь. Хлюпали лужицы под ногами. Противно скрипели ручки одной из сумок: хр-р... хр-р... хр-р...
Свернули на Интернациональную — на улице с таким громоздким и нелепым названием судьба сподобила их жить. Вот и родная хата — десятиэтажная кирпичная крепость, придавившая собою целый квартал. Резкими выступами и углублениями по фасаду дом походил на гигантский коленчатый вал. Спереди на уровне второго этажа висел стеклянный параллелепипед «Дома торговли». Витрины его слабо блестели глубинным светом. Как раз под зелёным неоном магазинной вывески находился их подъезд — в самом центре дома.
Антон всегда старался проскочить под нависшим универмагом пошустрее и Веру с Наташкой поторапливал. Помнилось, как в самом начале, когда магазин только-только освятили, буквально на второй день его работы, вернее — ночь, рухнул целый пролёт стены со всеми витринами и рекламными «Добро пожаловать!». Слава Богу, в три часа ночи прохожих под стеною не случилось — обошлось без жертв. Бока злосчастного магазина подпёрли железными балками, но лучше уж не находиться слишком долго под его нависшей тушей, не испытывать судьбу.
Ладно — прошмыгнули. Перед тем как подняться по ступенькам, Антон привычно глянул вверх — всё нормально. По остроумному проекту архитектора (чтоб ему до пенсии не дотянуть!) прямо над подъездом громоздились этажеркой переходные балконы. В доме этом несуразном лестничные клетки находились совершенно изолированно от жилых секций. Если поднимаешься по лестнице, то на нужном этаже надо пройти по балкону улицей, тогда только попадёшь в коридор с квартирами. Пацаньё, само собой, любило околачиваться на этих балконах: интересно же поплевать вниз на головы входящих, а то и сбросить чего-нибудь посущественнее и потяжелей.
Однажды Евдокия Петровна ворвалась к ним в квартиру задыхаясь, перепуганная и расстроенная: оказывается, только она взошла на первую ступеньку крыльца, как прямо перед ней ахнула о бетон пустая бутылка и — вдребезги. Ещё бы шаг и — гуд бай!
Та-а-ак... В подъезде опять темень. Обычно светилась хотя бы одна лампочка внизу, у почтовых ящиков. Сегодня и той нет.
Антон, чертыхнувшись, передал одну сумку Вере, достал ключи, на ощупь растворил свой ящик. Газеты — много: видимо, «Литгазета», «Комсомолка», местная... Ага, открытка какая-то... От кого, интересно?
— Ни один лифт не работает. Поздравляю! — ворчливый голос Веры.
Ну уж, разумеется — всё под настроение. Потащились на пятый этаж пешедралом. В балконные двери тускло отсвечивали уличные фонари. Невыносимо пахло мочой, отхожим местом...
Ничего, ничего, сейчас закупоримся в квартире: горячая ванна, сытный ужин, газетки свежие — поправим настроение, прорвёмся. Вот и пятый этаж. Тэ-э-эк-с, стекло рифлёное в двери снова зияет звездой пролома. Каблуком саданули, мерзавцы. Балкон — пуст; за широкой колонной-подпоркой — никого. А бывает, стоят-толкутся двое-трое, покуривают, матюгаются, цинично взглядывают. Рядом, на стенке балкона, обыкновенно — узоры свежие: помочились уже, облегчили души.
Дверь в первый тамбур открыта. Тамбур — высокий и узкий, как шифоньер. Лампочки нет. Дверь в следующий тамбур, где мусоропровод и лифт, закрыта — на пружине. Наташка — первая. Потянула на себя дверь, шагнула. И отпрянула. Ну-ну, что такое?
Антон перехватил сумки одной рукой, оттеснил дочь и жену плечом, шагнул сам. В тамбуре — а он довольно обширен, с комнату, в нём сухо, тепло и чисто, — компашка. Пацанов штуки четыре, два парня постарше и девица. Девица совсем голая, стоит согнувшись к батарее отопления. Над ней копошится один из парней. Какая мерзость!
Замолкли, повернулись к Антону, уставились. Парень, второй из старших, оторвал бутылку ото рта, губы облизывает, смотрит — пока без выражения, пустым взглядом. Даже девица изогнула шею от батареи, пьяно высматривает: чё там? хто там? Лишь тот, над ней, не отвлекается, работает, пыхтит — дорвался.
Антон, придерживая локтем дверь за спиной, дотянулся до двери в коридор (дебил архитектор помешался на дверях и тамбурах!), отступил шаг в сторону:
— Быстро!
Вера с Наташкой юркнули — торопливо, жалко, стыдно. Антон, чувствуя сверлящие взгляды, не в силах повернуть голову на деревянной шее — а надо бы, надо бы в упор посмотреть, осадить! — замедленным движением прикрыл одну дверь, потом, шагнув в коридор, другую.
Горит всего одна лампочка — в центре. Медленно, степенно пошёл. Топ... топ... топ...
Вот слева уже 90-я квартира, справа — 95-я... Топ... топ... топ... Коридор длиннющий, как в бараке или в общежитии. Налево — две двери: трёхкомнатные квартиры. Направо — четыре: по краям — двухкомнатные, в серёдке — одноячейные. Вот направо и родная 93-я. Дверь коричневым дерматином обита, глазок насторожённо выглядывает, два замка сверкают — всё, как у людей. Стандартно.
— Вера, достань свои ключи. Быстро!
Быстренько надо, быстренько. Взгляды у гостей больно нехорошие. Что они там сейчас? О чём говорят? Вера копается в своей дурацкой сумочке.
— Ну быстрее, В-вера!
— Да сейчас, сейчас! Куда они, проклятые, запропастились? Свои бы уже давно достал!
Скрипнула дверь в тёмном начале коридора. Ну — всё! Фигура показалась. Одна. Идёт, вихляясь, к ним.
— В-в-вер-р-ра! — рычит Антон.
Вера наконец выхватывает ключи, возится с чехольчиком — никак не сбросит со связки. Сбросила. Прыгающими пальцами суёт ключ в верхний замок. Не попадает...
Тот приближается. Пацан молодой: усики — серой полоской. Взгляд пьяный, нахрапистый. Что ему надо? Один замок уже открыт.
Малый обходит Антона, словно столб, хватает за рукав куртки Наташку.
— Пойдём к нам!
Антон на секунду оторопел, потерялся. Подонок уже тащит перепуганную упирающуюся Наташку, лыбится.
Антон бросил сумки (банка с компотом — кр-р-рак!), задохнулся от ярости, страха за Наташку. Схватил сучонка за шиворот и так рванул, что тот сел на задницу, потом вздёрнул, тычком запустил вдоль по коридору.
— Пшёл отсюда, гадёныш!
Пацанчик полетел, согнувшись, трепыхая руками, словно крыльями, завопил:
— Тюлень! Тюлень! Он меня ударил!
В коридор впрыгнули сразу несколько. Бросились к ним. Дверь всё же распахнулась. Антон, подхватив сумки, заскочил последним. Захлопнул.
Щёлкнуло.
Повернул второй замок до упора.
Набросил цепочку.
С той стороны раздался глухой удар.
Вера, не раздеваясь, опустилась на ящик для обуви, облокотилась на пустую телефонную полку, схватилась за сердце. Сейчас — разорвётся.
Она массировала грудь, смотрела упорно на тёмную растущую лужу под сумкой (вишнёвый компот жутко напоминал кровь), думала: «Придётся сейчас полы мыть...» Наташка — рядом на табуреточке, глаза — в пол-лица, испуг через край плещется. Антон, согнувшись, совсем как та деваха у батареи, вглядывался в глубокую скважину глазка.
Вдруг по нервам ударил звонок. Они разом вздрогнули. Ещё — др-р-рлин-н-нь! И ещё — др-р-рлин-н-нь! И ещё, и ещё... Жёсткий палец там, в коридоре, утопил кнопку звонка и лишь слегка её покачивал.
Вера заткнула уши, согнулась к коленям и зарыдала. Завсхлипывала и Наташка. Антон обалдело смотрел с минуту на белую коробочку под потолком, невольно морщась каждый раз при новой трели, подпрыгнул, рванул — звонок отлепился от стены, хряснулся об пол. За дверью — отчётливые голоса:
— Открывай, козёл! А ну — открывай! Всё равно ведь откроешь — куда денешься? Давай, быстро!
Вера подняла заплаканное, страшное в этот момент некрасивостью, грязное лицо, выдавила:
— Го...го...говорила — телефон. Всё тянешь, тянешь...
— Да о чём ты? — зло отмахнулся Антон.
Хотя, чего тут злиться? Телефон сейчас, действительно, не помешал бы. Во всём коридоре только у них не имелось телефона — вот что обидно. Антон ходил пару раз на приём к начальнику городской телефонной сети — зажравшейся свинье в галстуке: просил, требовал, выяснял, почему у всех соседей телефоны есть, а у него — нет. Но требовать как надо Антон не умел, не тот характер. Да, у соседей есть, а у вас нет, и будет не раньше, чем через два-три года — весь сказ. Чёр-р-рт, может, соседи услышат, догадаются позвонить в милицию?
В дверь начали долбить ногами.
— Открывайте, эй! Щас дверь высадим!
Хорошо, что Антон нынешним летом, во время ремонта, укрепил замки — набил на дверь металлический лист от старого фотоглянцевателя. Замки сидят прочно. Цепочка — надёжная. Но вот сама дверь — злым ударом пробить насквозь можно. Ведь хотели, хотели полностью дверную коробку заменить — пожалели гр
Дверь трещала, тряслась — минут через пять-десять рассыплется. Что же делать?
— Наташка, быстро — молоток и большие гвозди!
Антон сбросил плащ, кинулся на лоджию. Какое счастье, что не успел сделать полки — всё тянул. Две доски — натуральные, толщиной почти с кирпич, одна метра два, другая чуть короче — лежат голубушки. Антон втянул их в прихожую, примерил — в аккурат. Длинная доска перекрыла через центр дверь по высоте, вторая ловко уперлась в плинтус напротив и — под углом к первой. Так, где гвозди?..
В это время погас свет. Гады! Вырубили пробки в коридоре.
— Вера, зажги фонарик!
Яркий луч заплясал по потолку, опустился на дверь.
— Наташа — свечи! — приказал Антон.
Сам принялся вколачивать гвозди, соединяя доски в крепкий упор. Наташка поставила на полочку сувенирный канделябр с тремя цветными стеариновыми столбиками, суетливо подожгла. Закачались тени по углам. Наташка снова примостилась на табурет. Антон притащил из кухни хлеборезную доску, приладил над упором, пригвоздил к вертикальной доске и к двери насквозь. Всадил гвоздей восемь. Вот так! Сел рядом с Верой на полированный обувной ящик. Все трое напряжённо уставились на замки.
С той стороны громили уже всерьёз. Плечами, подошвами. А это что? Хр-р-рес-с-сь! Похоже — ножом располосовали обивку. Хр-р-рес-с-сь! Ещё...
— Везёт, что коридор у нас узкий: разбежаться и садануть как следует не смогут, — деловито сказал Антон, прерывисто вздохнул.
Вера посмотрела на него жалким, каким-то затравленным взглядом.
— Что же соседи, а? Антош, что же соседи, а?
При неровных бликах свечей лицо её походило на гипсовую маску.
— Надо в 92-ю стучать, — встрепенулся Антон.
Он — прямо в заляпанных туфлях — побежал в комнату, по ковру, приник к узкому пространству меж книжными полками и сервантом. Постучал костяшками пальцев — до боли, до онемения. Тихо. Заколотил кулаком. Схватил вазу хрустальную из серванта — донышком, тяжёлым, литым. В обоях появились вмятины. Ни отзвука! Чёрт! Неужто дома нет? Да — дома, дома: притаились, замерли. Ну только б позвонили по ноль-два...
Хотя, хотя...
За стеной, в двухкомнатной 92-й, жил болгарин Валентин с русской женой и пятилетней дочкой. Всего неделя, как он вернулся из больницы — лежал месяца два, а то и больше. Да, точно, в августе ещё как-то в субботний вечер, было светло совсем, спустился Валентин в тапочках за почтой. Между третьим и вторым этажами на площадке стояли — человек пять. Пили «чернила», курили. Валентин протиснулся бочком, пробормотал с улыбкой:
— Что, ребята, больше места нет?
И пошёл. И тут же сел. Ударили по голове бутылкой. Били-пинали его всего минут пять, но так размолотили, что врачи еле склеили. Теперь Валентин ходил согнувшись, бочком — такое впечатление: вот сейчас — раз! — и рванёт, помчится прочь, прикрывая голову руками...
В другую сторону, в 94-ю, стучаться тоже бесполезно: сосед, ветеран орденоносный без одной ноги — лечится в санатории, перед отъездом просил почту забирать из ящика.
Тупик.
Антон, подсвечивая фонариком, прошёл на кухню, достал ледяное пиво из тёмного холодильника, отбил пробку о край стола, не отрываясь выцедил — аж зубы заломило. Вернулся в прихожую. Жена с дочерью всё так же оцепенело не сводили глаз со вздрагивающей двери, сосредоточенно слушали угрозы.
— Открывайте, мать вашу! Хуже будет!..
Антон машинально взял открытку из газет, подсветил — уведомление с ГТС: телефон будет установлен в четвёртом квартале следующего года. Антон скомкал открытку, отшвырнул. Пошарил в нише за ящиком с инструментами, достал туристский топорик, расчехлил. Деловито попробовал пальцем лезвие. Поставил рядом с собой, прислонил к стенке.
Вера, странно апатичная, усмехнулась обидно: куда тебе! Антон и сам в глубине души сознавал — ударить человека топором он не сможет. Хотя топорик покупался именно для самозащиты — без него Антон не ходил на рыбалку, не выезжал в лес по грибы. Топорик у пояса придавал уверенности, спокойствия. Когда в лесу встречались люди, мужики, Антон расчехлял топорик, приготовлялся к столкновению, но всегда потаённо надеялся: до схватки не дойдёт. Увидят, что вооружён — отстанут. Главное — посуровее лицо сделать и напружиниться.
А ещё с недавнего времени Антон взял за моду носить при себе нож. Перочинник, «белочку», за два двадцать. Чёрт его знает: человека живого пырнуть, конечно, ещё решиться надо, но блеснуть лезвием при случае — вдруг поможет? Антон регулярно шаркал ножик наждачкой, пускал зайчики лезвием, хорохорился. Вера над ним подшучивала...
Внезапно вспыхнул свет. Антон и Наташка вскочили, уставились, щурясь, на плафон. Горит, светит! Вера отрешённо протирала лицо носовым платком, сморкалась.
Антон одним выдохом задул свечи. И одновременно свет погас. И зажёгся. И потух. И вспыхнул. Антон, злясь, ломая спички, затеплил свечи, надавил на выключатель. Постоял пару секунд в раздумье. И начал ковыряться — отпирать замки.
— Ты что? — вскрикнула Вера.
— Ничего! Идите в комнату с Наташкой. Я с ними поговорю, — решительно, зло прикрикнул Антон, беря в правую руку топорик.
— Да ты что? — вскочила Вера, вцепилась в руку. — Их вон сколько! Поговорит он! Ничего они не сделают: постучат и уйдут. Сядь!
— Эх, ружьё бы сейчас, — скрипнул Антон зубами, сел снова рядом с женой, положил топорик рядом. И вдруг завизжал: — Эй, вы там! А ну перестаньте! Прекратите сейчас же, сволочи!
За дверью стихло. Антон неуверенно глянул на Веру, она — на него. Наташка, приоткрыв рот, вытянув тонкую шею, вслушивалась: неужели всё?
Антон вскинулся глянуть в глазок: эх, сам же его доской перекрыл!
Прошла минута. Откуда-то издалека, из-за двух-трёх стен доносилась скорбная музыка — Бетховен. Или это в голове звучит? Быстрое горячее дыхание Наташки. Веры совсем не слышно: затаилась, ждёт.
Тр-р-рах-х-х! Гулкий металлический удар. Что это? Что? Ах, чёрт! У мусоропровода — Антон вспомнил — валялась секция от батареи отопления. Конец! Сейчас дверь — в щепы.
Но дверь пока держалась. Зато сверху, с притолоки сорвался кусок штукатурки. Ещё один. И вдруг — половинка кирпича: шмац! В дыру засверкал коридорный свет. Ворвались голоса, гогот пьяных негодяев.
Антон напряжённо думал, лоб — складками. Мотнул головой.
— Вот что: надо с лоджии на помощь звать. Прохожих или соседей. Быстро!
Они, теснясь, метнулись через кухню на лоджию. («...крепнут мир и дружба между народами...», — долдонит радио над холодильником.) Их окна выходят во двор. В боковых секциях-выступах «коленчатого вала» светятся зашторенные окна. Там — люди. Во дворе — тихо, пустынно. Рябит дождь.
Однако — стоп: кто-то показался. Далековато — не разобрать. Двое. Идут по дорожке мимо дома. Вошли в круг фонарного света: ага — мужчина и женщина, под одним зонтом, с сумками. Надо кричать.
Антон щёлкнул шпингалетами, дёрнул створку окна — безрезультатно. Что такое? Он рванул ещё: ручка, стеклянный рифлёный шар, оторвалась — Антон шарахнулся локтем и плечом о стену. Проклятая краска!
— Начерта нам надо было стеклить лоджию? — взревел он. — Пропадай теперь из-за этого!
— Антон! Антон! — только и сказала-простонала Вера. — Антон, сделай что-нибудь!
Мужчина с женщиной удалялись, сейчас скроются за выступом дома. Уже осталось несколько шагов.
Антон нагнулся, подхватил скамеечку, без размаха ткнул её торцом в стекло. Оно лопнуло со взрывным звоном. Прохожие приостановились, вглядываясь из-под зонта. Антон сунулся в дыру, помаячил секунды две, обернулся к своим.
— Чёр-р-рт, ну как я буду кричать? Вера, ты крикни!
Вера замешкалась, замялась, отступила.
Вдруг Наташка подскочила к окну, схватилась ручонками за стеклянные зубцы и страшным, ненатуральным каким-то голосом тоненько завопила:
— Помоги-и-ите! Помоги-и-ите! Нас убива-а-ают!
Мужчина с женщиной подхватились, исчезли. Во многих окнах погас свет.
— По...мо...ги...те! — захлёбываясь, крикнула последний раз Наташка в пустое пространство двора и, прикрыв заалевшими пальцами глаза, уткнулась в грудь Антону.
Трах! Трах! Трах!..
Осада продолжалась.
Как они мечтали об отдельной квартире!
Сначала теснясь у тёщи, потом снимая углы, затем прозябая в коммуналке, — они грезили о своём изолированном мирке. Казалось, ничего больше не надо: дайте нам наш куб пространства, дайте нам нашу собственную маленькую крепость, где можно спрятаться, укрыться от суматошного шизофренического мира хоть на мгновение. С какой серьёзностью, с какими затратами сил, времени и нервов они обихаживали, обставляли и украшали свою квартиру, особенно, конечно, Вера мытарилась: то за обоями пять часов в очереди мается, то какие-то кашпо заморские в художественном салоне сторожит.
Обклеили, обставили, намыли, натёрли и, действительно, квартирка получилась уютная. Придёшь из мира — грязный, согбенный, взъерошенный: скинешь обувь у порожка, наструишь прозрачно ванну до краёв, отмокнешь, на кухоньке примешь ужин — не торопясь, посмакивая; в комнате возляжешь на диване под торшером с газетами или книгой, а то телек врубишь — чего там старенького? Вот и ещё отсрочил на денёк свою гибель или сумасшествие, уравновесился.
Да разве можно было предугадать, что своя же квартира-крепость станет западнёй? Это там, за окнами, за крыльцом — мрак и жуть. Это там идёт постоянная война-охота. Это там можно жертвой стать в любой миг и без всякого повода. Господи, ну почему, зачем ты привёл этих тварей подпитых сюда? В чём вина наша, Господи?..
Антон, часто дыша, прижимал к себе Наташку, смотрел на огненные жала свечей. Он чувствовал горячий взгляд Веры на своём лице, но никак не мог повернуться — странная вялость заполнила всё тело…
Точно так же не мог Антон смотреть Вере в глаза однажды в ясный летний вечер много-много лет назад. Тогда длились первые дни их страстной, чувственной дружбы. Только в десятом классе, под самый последний звонок разглядели Антон и Вера друг дружку, просверкнула меж ними искра. А до этого два года за соседними партами посторонне сидели.
В тот день они сдали историю. Гуляли после экзамена по стадиону, заброшенному, заросшему травой, а по краям — деревьями. Говорили, смеялись, но главным образом — целовались чуть не поминутно: кровь играла, щёки алели, окружающий мир существовал где-то там, вдали, за пределами атмосферы.
И тут Антона из пустоты пространства кто-то грубо облапил, дохнул в лицо портвейном. Антон очнулся, отпрянул и узнал — Боец, парень из его дома. Антон с ним почти не общался: Бойцов учился в ПТУ, обитал в другом мире — в антимире. Но «привет» на «привет» при встречах обменивали.
Боец, качнувшись, снова заключил Антона в объятия, скорячился в борцовскую стойку, замычал. Антон, нервничая, начал отдирать от себя парня, но тот словно прилип.
— Боец, ты что? Не узнал, что ли? — Антон сам слышал в своём голосе постыдные умоляющие нотки. — Боец, ну правда, что ты? Отстань. Мы же в одном доме живём — не узнал?
— К-короче, — пробубнил Боец, начиная кружить Антона по траве, точно по борцовскому ковру. — К-короче...
Антон зыркнул на Веру. Она стояла в сторонке, прижимала кулачки к подбородку, смотрела растерянно, испуганно.
И Антон решился: подстегнул себя, плеснул в душу злости, резким тычком отбил левую руку Бойца, отклонился назад и своей правой вмазал ему по физии. Но — слабовато: не удар — пощёчина. Однако Боец оторвался, застыл, хлопая ресницами.
Только воспрянувший Антон хотел резко отодвинуться и распрощаться с соседом по дому, как из-за деревьев нарисовались ещё двое. Антон, не успев собраться, после первого же тычка в лицо закрыл голову руками, выставив локти, скрючился. Его мигом сбили на землю, принялись с аппетитом пинать.
Спасла Антона Вера: она так пронзительно завизжала, что пинальщики не выдержали, приложили ещё по разу «фраера причёсанного», подхватили Бойца и — смылись. Антон в общем-то отделался легко: фингал, губа разбита да бока гудят. Но больше всего душа кровоточила — от стыда хотелось в канализационный люк головой. Да ещё Вера сыпанула добрую пригоршню сольцы на свежую рану — шла, шла, да и ляпнула: «А ты драться, оказывается, не умеешь...»
После этого вечера они не встречались полгода.
Шмац! Шмац!
Антон догадался — пробивают дыру над притолокой.
— Если бы не застеклили лоджию, мы бы сейчас спокойно к соседу перебрались, — ровно, бесстрастно сказал он.
Лоджия — одна на две квартиры. Посередине тонкая перегородка в половину кирпича.
— Подождите, — оживился Антон, отстранил от себя Наташку, — сейчас всю раму выбьем...
Он побежал за топориком. Наташка приникла к матери. Девчонка словно заснула: не открывала глаз, еле держалась на ногах. Лицо её было измазано в крови.
Антон схватил топорик, глянул — наверху зияла квадратная дырища. Левый верхний угол дверной коробки ходил ходуном.
И тут Антона осенило — ванная!
— Вера, Наташка, сюда!
Он открыл ванную, впустил жену с дочкой, бросил напоследок взгляд назад — дверной косяк трещал, выскакивал из плоскости стены. Антон закрылся на защёлку, сунул фонарик Вере. Положил топорик в раковину, обеими руками сорвал зеркало вместе с полочкой — посыпались банки, тюбики, флаконы. Швырнул всё в ванну. Перехватил удобнее топорик, ахнул остриём по стене…
Ещё когда они только вселились, Антон, отделывая ванную, обнаружил: от соседа-инвалида в этом месте их отделяет тонюсенькая стеночка из половинок кирпича и сыпучего раствора. Чтобы капитально закрепить раковину, пришлось даже нашивать деревянный щит на всю нижнюю часть перегородки.
От первого же удара сделалось окошко с ведёрное дно. Загремело и рассыпалось зеркало соседа. Антон с сумасшедшей силой рубанул крест-накрест несколько раз, приказал:
— Наташка, полезай!
Он подсадил дочку, просунул её ногами вперёд, протолкнул в дыру. Быстро подтащил стиральную машину «Малютку».
— Вера!
Жена ступила на унитаз, с него — на «Малютку», хотела перешагнуть раковину, но узкая юбка держала.
— Вера! — заорал в бешенстве Антон. — Да задери ты её, чёрт возьми!
И сам схватил за подол, вздёрнул юбку. Вера, сверкая исподним, корячилась, протискивалась в пролом.
«Боже, — мелькнуло у Антона в голове, — это же кинокомедия! Это же цирк!» И он почувствовал на глазах слёзы.
Прежде чем скрыться самому, Антон, охнув от натуги, стащил со стены железный шкаф с запасами мыла, зубной пасты, порошка стирального — придавил им дверь. Вплотную придвинул и стиральную машину. Приладил под ручку швабру — всё, глядишь, задержит на минуту-другую.
В квартире соседа они оказались впервые. Свет вспыхнул. Краем глаза Антон заметил — сиро, убого: стол, стулья, дерматиновый диван. Но главное — телефон. Вот он голубчик, ярко-красный, стоит на тумбочке у окна — ждёт.
Антон схватил трубку... В телефоне — чёрный провал тишины. Сволочи! Они, конечно же, провода в коридоре оборвали...
Всё!
Антон загнанно осмотрелся: может, ружьё где висит? Не хотелось верить, что шансов не осталось.
— Пап, а что если так: когда они все сюда полезут — в коридоре ведь никого не будет? Мы в двери выскочим и убежим, а?
А что, идея! Молодец Наташка! Только бы на улицу выскочить: всё же — центр города. Да и время ещё — Антон глянул на часы: Господи, всего полчаса прошло! Ещё только половина десятого.
Антон ринулся в переднюю. У соседа тоже — два замка. Так, верхний —
Антон сгорбился у дверей, приник к тёплому дереву лбом, закрыл глаза.
— Ну что, Антон? Что?!
Антон устало развернулся, обнял жену и дочь, крепко прижал к себе. Вдохнул тревожный родной аромат их волос.
И всхлипнул.
В ванной раздались крики, хохот, весёлые глумливые матюги...
Лю-ю-юди-и-и-и-и!..
Как раз перед появлением этого странного типа в комнате «Гладиаторов» Фреди Анвайзер, менеджер команды, стуча по крышке обшарпанного стола обломком клюшки и обильно брызгая слюной, орал на капитана Дика
— Ну какой же ты не подонок, Дик? Ведь ты сам проворонил два момента! Две верных банки!.. Да об тебя за это ворота раздробить мало! А во втором периоде? «Принцы» полезли, как бешеные, эти сосунки-братья в защите растерялись, Фол в воротах дохлой кошкой болтался, а ты? Где ты был? Ты же капитан, чёрт возьми!!!
Дик вяло отругивался:
— Ну чего я мог?.. Чего на меня-то всё?.. Не везёт, сам знаешь...
Забияка Джимми Цвист, нападающий первой пятёрки, боялся (и сам не мог понять — почему?) лишь одного человека на свете — Фреди Анвайзера и потому помалкивал в тряпочку. А бесновался менеджер не зря: «Гладиаторы», два года назад забравшие кубок континента, нынче были на предпоследнем месте в таблице. Если дело пойдёт так и дальше, и если их не убьют болельщики (а угрозы уже были), они могли вылететь в большую трубу и лететь долго-долго...
Чего только не предпринимали. Вытолкали в шею трёх-четырёх «гладиаторов» — скинули балласт, за бешеные деньги переманили из «Эвереста» знаменитого Боба Бюффеля, взвинтили тренировки... Масть не шла. Сегодня их разгромили девятый раз подряд. 12:3 — с таким счётом «Гладиаторов» ещё никогда не колошматили. Фреди Анвайзер окропил своей слюной уже полкомнаты, когда зашёл этот парень.
На вид ему было лет тридцать, никак не меньше, фигурой мало походил на спортсмена — хиляк, и одет так, что не поймёшь: рабочий? бродяга? конторщик?.. Лицо его было до странности неподвижным: он не окинул взглядом комнату, как делают все нормальные люди, не улыбнулся и даже вроде бы не моргал. Он просто вошёл и начал молча рассматривать троицу, сидящую за голым деревянным столом, над которым, казалось, ещё клубились изрыгнутые Анвайзером ругательства. Пауза затянулась.
Первым Цвист, придавленный долгим молчанием своим и затянувшимся общим, неожиданно взвизгнул:
— Чего вылупился? В зоопарк пришёл?!
Парень и не посмотрел в его сторону, даже как будто и не слышал, но сделал шаг вперед.
— Кто из вас — мистер Анвайзер?
Фреди буркнул:
— Ну я... В чём дело?
Парень неторопливо подошёл к столу, пододвинул ногой стул с рваным сиденьем, снял с себя и аккуратно повесил на спинку стула кожаную поношенную куртку и сел. Всё это он проделал ужасно медленно и невозмутимо. Фреди вопросительно, Дик с интересом, а Джимми со злостью смотрели на него.
— Мистер Анвайзер, — парень взял брошенный менеджером обломок клюшки и задумчиво повертел его в руках. — Я — Ник Раш. Условия: трёхкомнатный номер в отеле, машина, тысяча монет за матч и — никаких вопросов.
— А не соблаговолит ли многоуважаемый Ник Раш разрешить задать ему всего один вопросик? — необычайно цветисто прошипел Джимми. — Какой марки авто он предпочитает?
— «Альфа», — наконец-то взглянул на Джимми, и очень серьёзно взглянул Ник Раш.
Тот только и нашёлся, что хмыкнуть.
— И всё же не совсем понятно, старина, — не без иронии спросил добродушный Дик Обманн, — за номер-люкс, «Альфу» и тысячу монет ты будешь подбадривать моих ребят св истом с трибуны? Или, может, точить нам коньки?
— Всё намного проще, капитан, я буду защищать ворота «Гладиаторов».
Что это — наглость? Дик посмотрел на Фреди, тот на него.
— Но если ты знаешь, что я капитан, то должен быть в курсе, что в воротах у нас стоит Фол Браун, один из лучших вратарей лиги...
— Но и вы знаете, капитан, и вы, мистер Анвайзер, что игра Брауна бесцветна, как его фамилия. Он пропускает в среднем по две и три десятых шайбы за игру. Я подсчитал. Я же не пропущу ни одной. Есть разница?
Надо было видеть, как взбеленился Джимми Цвист. Ещё бы, оскорбили его лучшего приятеля, Фола, и кто оскорбил? Проходимец какой-то! А может, сумасшедший? Но пока Джимми подбирал самое труднопроизносимое ругательство, момент был упущен.
— Что-то не припомню я вратаря в лиге с такой фамилией, или вы играли за кордоном? — спросил Анвайзер.
— Нет, до этого я играл в хоккей только в детстве. Но я не пропущу ни одной, — веско повторил Ник Раш.
Может, что-нибудь во взгляде странного парня или в тоне его голоса подействовало на менеджера: что ни говори, а чутьё профессиональное у Фреди Анвайзера было. Да и чем чёрт не шутит, а вдруг? Уже и за соломинку впору хвататься.
— Ну что, Дик, испытаем? — толкнул он локтем капитана.
— Но учти, — проворчал Джимми, — если это хохма, если ты нас разыграл, несдобровать тебе! — И он с хрустом сжал корявые пальцы в отвратительный кулак, блеснувший в свете неона рыжей щетиной.
— Где форма? — спокойно спросил Ник Раш.
Лёд хоккейной площадки уже был протёрт машиной и однотонно блестел, словно и не крошили его в мелкие брызги пару часов назад коньки игроков. В огромном пустом зале слова отлетали от стен, точно шайба от борта.
Форма Брауна была великовата Нику, и он всё время её поправлял. Безобразная, похожая на череп маска была ещё сдвинута на затылок и смотрела пустыми глазницами в потолок.
Пока Дик и Джимми прокатывались по площадке, чтобы встряхнуть уже успокоившиеся мускулы, Ник Раш тихо сказал Анвайзеру:
— Я сейчас встану в ворота, и пусть они начнут бить только через десять минут, как только я надену маску на лицо. Не раньше. И ещё: ни в коем случае не разговаривать со мной во время испытания и десять минут после него, до тех пор, пока я не сниму маску. Запомнили? Им это сами объясните.
Анвайзер только пожал плечами — что ж теперь делать, надо идти до конца.
Ник Раш подъехал к уже установленным левым воротам, привалился спиной к верхней перекладине и застыл. Менеджер подозвал к себе хоккеистов.
— Ребята, на что надеется этот парень, неизвестно, но если он не шутник — вам надо выложиться. Ваша задача — засунуть ему как можно больше шайб. Учтите, от этого зависит судьба Фола. Начнёте, как только он наденет маску... Да, вот ещё что: не болтайте с ним в то время, пока он в маске. Это его условие... Не ворчи! — прикрикнул он на скривившегося Джимми.
Все трое уставились на Ника. Прошло минут пять.
— Точно говорю — чокнутый! — не выдержал Джимми. — Может, он издевается над нами? Встал, как крест на могиле, и торчит! Сволочь! Ублю...
Привычное ругательство на этот раз застряло у Джимми в горле. Он оторопело глянул на капитана и менеджера, у тех у самих на лицах натянулись растерянные улыбки. Чёрт-те что! Только что этот проклятый череп был у Ника на затылке (они все трое глаз с него не спускали!), и вдруг маска оказалась на лице! Когда он успел?
Фреди Анвайзер вынул из кармана чёрную литую таблетку шайбы и бросил на лёд:
— Поехали!
Джимми прилепил её к клюшке и, набирая скорость, понёсся по касательной к воротам. Дик заходил справа — на добивание. Этот приём у нападающих первой пятёрки «Гладиаторов» был отработан до автоматизма. Ник, согнувшись и совершенно не шевелясь, ждал.
Джимми уже увидел огромный треугольник в верхнем ближнем углу ворот и метров с четырёх сильнейшим щелчком ввинтил шайбу туда. Шайба, точно пуля по стволу ружья, не уклоняясь, должна была с колоссальной силой врезаться в створ ворот.
Дик уже перестал отталкиваться ото льда коньками, начал выпрямляться и по привычке поднимать клюшку вверх, приветствуя классный удар... И вдруг! Шайба исчезла в перчатке Ника! Нет, она не изменила полёта, просто рука вратаря оказалась на пути. Нападающие вытаращили глаза.
Ник сделал неуловимое движение, шайба упала на лёд и покатилась под ноги Джимми. Тот даже как-то испуганно отпихнул её капитану.
Ещё ничего объяснить было нельзя. Да и что там объяснять — Джимми точно, на все сто процентов был уверен, что Ник Раш
Джимми, стоя на одном месте, наблюдал, как Дик Обманн, лучший бомбардир лиги прошлого года, сделал для разгона круг и начал приближаться к воротам. На шайбу Дик не смотрел, взгляд его выискивал брешь в квадрате ворот. Он ударил с размаху. Джимми не то что увидел, а почувствовал, как Ник Раш молниеносно выкинул левую руку, и шайба скрылась в ловушке. Вообще-то движения даже и не было видно, но факт — шайба снова была у него в перчатке.
Дик и Джимми били, щёлкали, лупили, стреляли по воротам тяжёлым резиновым кружком, но всё было бесполезно: шайбу точно заколдовали — она прямо-таки прилипала к левой руке вратаря. И самое странное, что Ник Раш почти не двигался. Вернее, он оказывался то в одном, то в другом углу ворот, но ни начала, ни хода движения заметить было невозможно. Словно смотришь киноленту, в которой не хватает кадров.
Когда нападающие уже перестали вкладывать силу в удары, Анвайзер крикнул:
— Хватит, ребята, а то тут и свихнуться недолго. Оставьте его, — и, когда они подъехали с растерянными улыбками, утирая обильный пот на лицах, он, еле сдерживая дрожь в голосе, тихо сказал: — Всё, кубок наш! Дьявол он, сумасшедший или марсианин, но таких вратарей я ещё не видел. Это — супервратарь!
На первом матче ни публика, ни репортёры, ни противники ещё толком ничего не поняли.
«Гладиаторы» хотя и знали о феноменальных способностях нового вратаря от Дика и Джимми, но по привычке сначала ещё жались к своим воротам, когда ребята из «Плутона» (команды, занимающей второе место в таблице) нажимали. Но потом освоились, и под конец первого периода они уже почти не обращали внимания на тылы и яростно насели на ворота, в которых вскоре метался уже второй вратарь «Плутона».
Трибуны ледового зала ревели и клубились от суматошного крика:
— Глади-а-торы-ы-ы!.. Да-ва-а-а-ай!..
На табло светился давно не виданный счет — 14:0. На Ника Раша мало обращали внимания, потому что игра велась в основном у противоположных ворот. Лишь раза два-три, когда кто-нибудь из игроков «Плутона» прорывался один на один с голкипером «Гладиаторов» и тот неизменно забирал шайбу, раздавались пока ещё разрозненные крики:
— Браво, Раш!.. Кати-и-и их, Нии-и-ик!..
И о нём снова забывали. Только репортёр «Колизея» почему-то всерьёз заинтересовался новичком и потом, наклонившись к приятелю из «Вечёрки», сказал:
— Слушай, Дэс, как-то странно двигается этот Ник Раш — точно паяц прыгает... Ты не находишь? Да и в перерывах — не заметил? — его гурьбой провожают «Гладиаторы», будто он сам не может катиться... Странно!
Но Дэс отмахнулся: как раз у ворот «Плутона» началась добрая потасовка.
Зал давно опустел.
Сторож неторопливо бродил по закоулкам огромного здания, проверяя, все ли ушли. Но нет, из комнатушки «Гладиаторов» доносился говор. Пока старик возился у дверей, подбирая какие-то обломки, он, разумеется, совершенно случайно, услышал кусочек разговора.
— ...пойми же, если ты не будешь пропускать ни одной банки, пойдут всякие слухи, медкомиссии, может, тебя даже попытаются убрать... Ненормально же это!
— Мистер Анвайзер, я ещё раз настоятельно прошу не тыкать мне. Мне это не нравится. А что касается, как вы выражаетесь, «банок», то пропускать я их не намерен. И без всяких объяснений. Не нравится? Могу перейти в другую команду.
— Ну что вы, что вы, вот, ей-Богу, горячий! Ну не пропускайте — вам же хуже... Но хотя бы через одну-две можно и клюшкой отбить...
Старик отошёл от дверей, покачивая головой: много он слышал и видел махинаций в этих стенах, но такого — хе-хе-хе!
Ник Раш вялой походкой вышел из ледового зала, медленно застегнул куртку на все пуговицы и пошёл к новенькой серебристой «Альфе», стоящей за углом.
Ноги были войлочные и во рту держался неприятный привкус, словно он жевал стеариновую свечу. Ник уж знал, что такое расслабленное состояние продержится часов шесть-восемь после матча и потому старался не злиться. Он уже видел, как бьются жёлтые и красные листья о ветровое стекло машины, и уже полез в карман куртки за ключами, как дорогу ему преградила мужская фигура. Ник Раш молча остановился и стал смотреть парню в лицо, не вынимая рук из карманов. Ник узнал его, это был Фол Браун. Фол тоже помолчал секунд десять, смотря сверху вниз на Ника, потом оглянулся по сторонам и почти прошептал:
— Думаешь, тебе это даром пройдёт? Дерьмо! Сейчас я тебя убивать буду!..
Совсем близко из темноты вынырнула полицейская машина и медленно покатилась рядом с тротуаром. Сквозь стекло один из копов подозрительно всматривался в неподвижно стоящих на ветру Ника и Фола. Ник заметил, как встревожено напрягся Фол и засунул что-то поглубже в карман — нож? кастет? «пушку»? Когда машина скрылась за углом, Ник Раш медленно разомкнул губы и спокойно сказал:
— Зря вы кипятитесь, мистер Браун. Вас возьмут в любую команду, и вы это знаете. Это — во-первых. А во-вторых, хочу предупредить вас, что я в совершенстве владею карате, а мне не хотелось бы...
Ник не договорил. Тяжёлый кулак Фола метнулся к его лицу. Но каким бы ни был удар резким, кулак пробил пустоту. И второй раз. И третий. В глазах у Ника застыла тоска. Он сделал неуловимое движение правой рукой, вроде бы слегка прикоснулся остриями напряжённых пальцев к телу Фола, чуть ниже рёбер, и тот, сражённый страшным ударом, захрипел и начал оседать на мокрый асфальт. Взвизгнули появившиеся откуда-то две девицы.
— Ничего, через пять минут очнётся, — тихо сказал Ник Раш и, ссутулившись, пошёл к машине.
Больше всего в жизни Ник Раш любил одиночество. Он до дрожи, до судорог в мышцах любил одиночество. Но вот уже полгода, как Ник ещё сильнее любил Энн. Милую девушку с лукавыми тёмными глазами — Энн Лаллен. И потому он улыбнулся впервые за этот день, подъезжая к огромному отелю, в котором Анвайзер снял на его имя номер. Он знал, что крошка Энн уже давно ждёт его с нетерпением. И действительно, не успел он толком закрыть за собой двери номера, как смеющаяся Энн повисла у него на шее.
— Ник, милый Ник! Как я рада! Как я соскучилась! Ну, ну же!.. — и она подставила обжигающие губы.
Ник был ещё слаб, и у него закружилась голова от долгого, томительного и обещающего поцелуя.
— Подожди, Энн, дай отдышаться. Я прямо с ног валюсь.
Энн помогла ему снять куртку, усадила в кресло и заботливо прикрыла ноги пледом.
— Ник, представляешь, я сама заказала ужин! А горничная такая ва-а-ажная... Сейчас, раз-два-гоп!
Она выкатила из соседней комнаты столик с вином, фруктами, чем-то горячим в закрытом блюде и с торжествующим видом указала на него. Ник устало улыбнулся и погладил её по обнажённой до плеча детской руке.
— Ты бы знала, Энн, как мне хорошо, как уютно с тобой. Спасибо тебе!
Он посадил её себе на колени, обнял, расстегнул губами пуговичку домашнего, почти детского халатика и прижался пересохшим ртом к живому, горячему и порывисто дышащему телу.
— О-о, Ник, — простонала с улыбкой Энн, — а ужинать?
— Я так соскучился по тебе, Энн! — прошептал Ник.
Ветер разогнал тучи.
Мелкий нудный дождь кончился, и вместо него лился всепроникающий дождь лунного света. Он залил всю роскошную спальню, каждый уголок, придавая ей ещё больший блеск и усиливая холодность. Ник теснее прижал к себе Энн, ощутил её чуть влажную нежную кожу и вдруг непроизвольно передёрнул плечами.
— Один я здесь ни за что бы не уснул. Энн, может, правда, купим маленький уютный домик? Здесь всё чужое, холодное, блестящее... Я к этому не привык.
Энн помолчала, тихонько посапывая ему прямо в ухо, потом высвободилась из объятий и легла на спину. Её маленькие девчоночьи груди наивно выглянули из-под одеяла и облились ярким лунным светом. Она машинально положила на них ладошки и, сладострастно поглаживая соски, не открывая глаз, тихо заговорила:
— Нет, Ник, нет... Я столько мечтала об этом... Я столько мечтала! Все эти годы я только и видела в мечтах и во сне, что у меня есть собственная большая, большая комната... Большая! Что у меня собственная шикарная квартира… Собственная машина... Что я не считаю эти проклятые деньги! Я никогда, может быть, по-настоящему не голодала, но разве можно, Ник, разве можно изо дня в день есть одни бобы и сосиски! Одни бобы и сосиски! От них портится цвет лица... Они, проклятые, не лезут в горло, а их надо есть, надо жрать, иначе не выстоишь целый день за прилавком с этими дурацкими бумажными цветами!.. Нет, Ник, нет... Сколько раз я плакала в кино только потому, что там показывали людей, которые живут во дворцах, едят, что пожелают, и переодеваются несколько раз на дню... Я кусала губы до крови, чтобы не смешить рыданиями соседей... Я готова была визжать от зависти... Да, от зависти! — почти уже кричала Энн. — И теперь, когда моя мечта — вот она, в руках, ты предлагаешь, Ник, от неё отказаться? Жить в лачуге?..
Энн резко повернулась лицом вниз и заплакала.
— Энн, крошка, — Ник осторожно гладил её по матовому плечу. — Ты неправильно поняла меня. Дурашка. Будем жить, как ты хочешь... Ну, что ты? Успокойся...
— Нет, Ник, — смешно всхлипывая и по-детски утирая слёзы кулачком, сказала Энн, — я не хочу, чтобы тебе из-за меня было плохо. Ты просто не привык к этому... Ты просто не мечтал об этом и потому меня не поймёшь. Мы вот что сделаем, — она последний раз всхлипнула, глубоко, во всю мощь своих маленьких лёгких вздохнула и деловито начала загибать пальчики. — Заработаем много-много денег... ну, тысяч сто пятьдесят или двести — раз! Потом ты бросишь этот дурацкий хоккей — два! И тогда мы купим где-нибудь в Швейцарии или в Болгарии небольшую виллу — три! Хорошо? Только, Ник, тебе надо сразу же потребовать надбавки — теперь они не откажут. Завтра же, хорошо?
— Хорошо, Энн... Спи. Завтра так завтра. Только, девочка, виллы в Болгарии не продаются, — грустно улыбнулся Ник и подоткнул под плечо милой деловитой Энн атласное одеяло.
Уже на следующем матче благодаря фоторепортажу в «Колизее» с обширной подписью общее внимание было приковано к воротам «Гладиаторов».
Дотошный фоторепортёр сумел не только запечатлеть момент, когда шайба находилась в метре от вратаря, а он ещё и не думал к ней бросаться, но журналист умудрился рассыпать в подписи такие странные намёки, предположения, вопросы (во многом ему помог разговор со сторожем ледового зала), что слухи разрослись, словно грибы после дождя. Это была странная картина: когда Ник Раш брал шайбу и потом выкидывал её под ноги, слышно было, как она ударяется об лёд. И зрители, и судьи, и даже игроки чувствовали себя как-то неуютно. Все были скованы.
Но игра не останавливалась. «Гладиаторы», верные избранной тактике, начали решительно наседать на противника. В этот раз они дрались с «Титаном». Команда эта была знаменита тем, что в её составе играл Билл Фрош. Легендарный Билл Фрош! Убийца Билл Фрош!..
Убивал он или не убивал кого-нибудь — вопрос спорный, но удар у него был чудовищный. Любители хоккея даже и не припомнят, когда Билл последний раз уходил с площадки без «банки». Все вратари лиги молили Бога, чтобы он не выставил их один на один с Биллом Фрошом.
И момент настал.
Боб Бюффель не дотянулся, растяпа, до шайбы, посланной ему Диком Обманном, и её перехватил у красной линии Билл Фрош. Лягушкой, огромными скачками помчался он к воротам «Гладиаторов». Зал умер. Негромкий щелчок — шайба даже вроде бы с шипением исчезла в направлении Ника... И отскочила от подставленной клюшки. Билл, не сбавляя скорости, ударил по шайбе со звериной силой ещё раз. Его клюшка неминуемо должна была врезаться в голову вратаря. Но Ник успел нагнуться и снова отбить шайбу, а убийца Билл снёс ворота «Гладиаторов», опрокинулся вместе с ними и влип с грохотом в борт коробки...
И зал взорвался. Свист, хохот, аплодисменты, крики, кукареканье, дудки...
— Молодец, Нии-ик!.. По хребту-у их!.. Дава-а-ай!..
В одно мгновение вратарь «Гладиаторов» стал любимчиком трибун.
«Гладиаторы» с курьерской скоростью совершили рывок из нижней части таблицы в верхнюю и вскоре уселись прочно на самой её крыше.
Команда и так не страдала от отсутствия обожателей, теперь же на игры с её участием приходилось бросать дополнительные отряды полицейских. Имя Ника Раша не сходило с уст людей на стадионах, в метро, в кафе, на улицах... Заключались пари: пропустит хоть одну шайбу или нет? Газеты давились броскими заголовками, в которых чаще всего мелькало слово «супервратарь». Но в большинстве своём заметки были так нелепы, издавали такое откровенное «кря-кря!», что ушлая публика старалась им не верить.
Разгадки же феномена ждать было неоткуда: сам Ник Раш категорически отказывался от встреч с журналистами, «гладиаторы» и даже сам Фреди Анвайзер толком ничего объяснить не могли. Всё тот же репортёр из «Колизея» сумел пронюхать о существовании Энн Лаллен, сподобился встретиться с ней и даже умудрился сфотографировать подругу супервратаря в фривольном домашнем неглиже, но и он вынужден был признать, что ни на йоту не приблизился к секретам Ника Раша. На все вопросы Энн только ответила:
— Я сама ничего не знаю. Ник сказал мне, что он может быть лучшим вратарём во вселенной, и я ему верю... Нет, в хоккей, как я знаю, он никогда не играл... Он учился в университете и что-то там исследовал, вот и всё... А его лучше не расспрашивайте, скрытный — страсть!..
«Загадочным Сфинксом» окрестил Ника эмоциональный репортёр «Колизея». И Загадочный Сфинкс оправдывал свой титул — он методично и неуловимо для глаз продолжал забирать любые шайбы, лишь изредка отбивая их клюшкой. Всем было ясно, что «Гладиаторы» заберут кубок континента. Борьба в лиге теперь велась только за второе и третье места.
Фреди Анвайзер купил себе в центре города солидный особняк и красивый прогулочный самолёт.
Играли на своём поле.
Комната «Гладиаторов» почти опустела. Вся команда уже разминалась в коробке. Остались только Фреди Анвайзер, Дик Обманн и Ник Раш — уже в полном вратарском снаряжении. Он всегда выходил на лёд ровно за десять минут до начала матча, а сейчас оставалось ещё с четверть часа. Он по обыкновению молчал, но был в этот раз уж чересчур угрюм и задумчив.
— Что с тобой, Ник? — притронулся к его плечу капитан (только ему дозволялась подобная вольность). — Ты словно как боишься?
Ник вяло пожал плечами, продолжая вертеть в руках маску-череп, как две капли виски похожую на маску Фола Брауна.
— И правда, мистер Раш, вы сегодня хреново выглядите. С перепою или заболели? — счёл нужным поинтересоваться менеджер.
— Пить я не пью, вы знаете. И болеть пока не болею. Но меня хотят заразить. Свинцовым вирусом.
Ник вытащил из кармана куртки, висевшей на спинке стула, листок бумаги. «Получил по почте», — буркнул он и протянул его Анвайзеру. Тот вслух прочитал:
«Сегодня ты или же в первые десять минут пропускаешь банку или во вторую десятиминутку получаешь пулю в свой ослиный лоб. Выбирай. Доброжелатель».
— Ник, тебе нельзя выходить на лёд! — вскричал Дик Обманн.
— Почему же? А кем мы заткнём ворота? — встревожился Анвайзер. — Это пустые угрозы, блеф, шутка! Кто ж так подписывает, если всерьёз? Пусть для страховки проглотит одну банку, нам от неё ни тепло ни холодно...
Ник устало дождался, пока тот выплюнет все слова.
— Нет, мистер Анвайзер, о «банках» не может быть и речи. Я уже сказал это однажды. Времени мало. Слушайте, не перебивая. Я надеюсь увернуться от пули. Особенно, если будут стрелять с противоположной трибуны... Как? Я же сказал — никаких вопросов. Это будет трудно. Прошу тебя, Дик, особенно во второй десятиминутке не давайте мне играть. Нажмите посильнее. Вы, мистер Анвайзер, приготовьте пару полицейских и не спускайте с меня глаз. Я покажу клюшкой, откуда стреляли.
Ник подкатился к воротам, облокотился на них и начал, как он называл это,
Сегодня надо было достичь сверхпредела этого состояния. Он закрыл глаза, отрегулировал дыхание, напряг все мышцы тела и начал первый этап самовнушения. Он ощущал, как всё быстрее и быстрее бьётся сердце, как по рукам, по ногам, по спине пробегают судороги (не все мышцы одновременно начинали ускорение). Когда к горлу подступила тошнота и перед закрытыми глазами заискрились радужные диски, он резко перешёл ко второму этапу и, чуть погодя, — к третьему. Сразу наступила лёгкость, всё тело словно приподнялось надо льдом, и он стал чувствовать каждую клеточку своих мышц. Шум на трибунах начал замедляться и наконец сгустился так, словно виниловый диск 78 оборотов в минуту врубили на 33 оборота.
Ник умышленно затянул третий этап, чтобы подняться к вершинам своих возможностей. Он открыл глаза. Люди на трибунах для него теперь застыли в неподвижности, а хоккеисты плавали надо льдом с такой неестественной медленностью, словно это был киношный трюк. Всё в порядке. Ник постарался, как и всегда это делал, скоординировать свои движения, сделать их как можно более плавными, чтобы хотя бы маленько замаскироваться, и всё же, он знал, с трибун его движения выглядят более чем странно.
Потекло томительное время. Он так и не привык к тому, что в этом состоянии минуты и часы для него растягиваются в тошнотворную бесконечность. Он уже прожил на площадке около двух часов, а на табло горела цифра «6».
Всего шесть минут! Обычно за матч он прожигал около двадцати часов собственной жизни, но сегодня эта цифра должна увеличиться в полтора-два раза. Не свалиться бы от усталости. Но тут в памяти возникло лицо Энн с её трогательно пухлой нижней губкой, и Ник взбодрился.
Он заметил, что к нему со скоростью бегущего муравья крадётся по льду шайба. Ник рассчитал примерно угол и плавно отослал её клюшкой в направлении Боба Бюффеля. «Что-то Цвиста сегодня не видно», — машинально подумал он и взглянул на часы: ещё чёрная бездна времени впереди!
Наконец, через несколько вязких часов на табло высветилась десятка. Теперь надо было напрячься. Он надеялся, что убийца постарается выстрелить в первые же секунды, и начал внимательный осмотр трибун по часовой стрелке. Во
И вдруг что-то заставило Ника резко обернуться. Он увидел в окошечке рядом со служебной дверью бездонную дырочку дула, увидел, как напрягся палец, нажимающий собачку, и заметил искорёженное страхом лицо над пистолетом. Он мгновенно узнал его и тут же понял, что спусковой крючок нажат. Он даже вроде бы успел разглядеть пулю, вырвавшуюся из дула, броском упал на лёд и в падении ощутил удар по шлему. Это было похоже на удар приличным камнем. К счастью, пуля скользнула по верху шлема и зажужжала к потолку. «Кто сейчас смотрит на меня с трибун, наверное, выпучил глаза», — мельком подумал Ник. Он встал и успел заметить, как медленно уплывает из окошка бледное лицо убийцы-неудачника. Это был Джимми Цвист. Ник мгновение поколебался, но потом всё же упёрся в направлении исчезающего лица клюшкой.
И держал её до тех пор, пока на это не среагировал Фреди Анвайзер.
Цвист польстился на пятьдесят тысяч монет.
Из предосторожности, что могут ещё найтись подобные
Надо было кончать это медленное самоубийство.
Энн сидела с ногами в кресле, листала какой-то порнографический журнал, который только что купила на бульваре, то и дело всплёскивала руками и заливалась смехом.
— Ну и хохмачи!.. Ник, посмотри, умора!..
Халатик у неё задрался, и голые ноги с круглыми девичьими коленками трогательно и бесстыдно розовели в свете торшера. От неё веяло непосредственностью, уютом и чем-то родным-родным.
Ник, лёжа на неприбранной постели, любовался ею и никак не мог решиться начать разговор. Наконец он зачем-то откашлялся и сказал:
— Энн, послушай, нам надо поговорить. Дело в том... Понимаешь, Энн, я помню твои мечты, наши планы, но... мне надо бросать игру... Надо.
— Но, Ник, — ужасно удивилась Энн, — у нас же не больше тридцати тысяч отложено! Ещё год — не меньше! — надо играть…
— Энн, пойми, я не могу... Я умру. Это не шутки, Энн. Мы с тобой вместе уже год, но ты так толком и не знаешь, чем я занимался раньше и почему обо мне сейчас так шумят. Я понимаю, тебе это неинтересно, поэтому я и не рассказывал... Ещё в университете, Энн, я задумался над возможностями человеческого тела. Они безграничны. Или почти безграничны. Я начал копаться, Энн, изучать спартанскую систему, систему индийских йогов, начал штудировать разные научные работы, делать опыты... В общем, всё это долго объяснять, да и ты (не обижайся, Энн!), ты многого не поймёшь. Я выработал систему тренировок и начал работать над своим телом. Шесть лет упорнейшего труда! Шесть лет — и я достиг своего, Энн. Я в течение десяти минут могу привести своё тело в такое состояние, что оно начинает жить в несколько раз быстрее... Понимаешь? Я могу обогнать кролика и поймать его руками, могу догнать поезд... Да мало ли чего. О практическом применении своего изобретения я много думал, но не об этом сейчас речь. Мне хотелось, Энн, сделать тебя счастливой и богатой. Я отложил все планы и решил заработать деньги хоккеем. Но, Энн, я не учёл одного — сердце не выдерживает... Мне только тридцать один год, а сердце, я чувствую, старее меня уже раза в два... И притом все эти медкомиссии, угрозы (о покушении он не рассказывал) — кто-то хочет меня убрать или объявить ненормальным... Вот так-то, Энн.
Энн смотрела на него, широко раскрыв тёмные глаза и прижав к груди журнал с голой женщиной на обложке. Она о чём-то напряжённо думала, выпятив нижнюю вишнёвую губку. Слышала ли она?
— Ник, если я правильно поняла, ты так быстро можешь двигаться, что остальные для тебя, как торчащие манекены — да? Ник, что ж ты мне раньше не сказал! Ведь это потрясающе!
Она вскочила с кресла, кинулась на Ника ничком и, прижавшись к нему всем горячим телом и дурачась, облизала ему лицо. Потом она села на постели по-турецки, подняла вверх ладошки и воскликнула:
— Ну и дураки-и-и мы! Собираем эти несчастные крохи, а перед нами — миллионы! Миллиарды! Ведь, Ник, голубчик, когда ты взвинтишься, или как там это у тебя называется, ты же можешь куда угодно пройти, и никто, никто, никто тебя не остановит... Никто! В магазин! В банк! В любой дом! Ник, это же сказка!..
Она закрыла глаза, откинула голову, упиваясь воображением, и не видела взгляда Ника.
— Энн, — тихо сказал он, — Энн, никогда, прошу тебя, никогда больше не заикайся об этом. Я буду играть ещё год. Потребую ещё увеличить гонорар. Буду сотрудничать, быть может, с рекламой... Но разговора этого больше быть не должно, Энн.
— Но, Ник, мы же будем только богатых, — вскричала было Энн, но сразу же осеклась.
Правда, позже, ночью, после бурных и нежных ласк, которыми каждый из них заглаживал свою вину, когда Ник уснул, Энн заперлась в ванной и долго-долго там плакала. Потом убеждённо сказала сама себе в зеркало:
— Ничего, ещё не всё потеряно!
Ник только-только начал первый этап самовнушения, как вдруг раскалённая игла впилась в сердце и начала там шевелиться.
Он сразу расслабился и осторожно вдохнул. Подождав минуты две, он снова напрягся и начал
Как только боль утихла, он осторожно распрямился. Ему что-то кричал Анвайзер. Ник посмотрел на площадку — игра началась. С кем играли, он не знал (давно уже перестал интересоваться), но он знал, что «Гладиаторы» сегодня играют в белой форме. Значит, противники на этот раз — красные.
Что же делать? Он хотел подъехать к Анвайзеру, чтобы всё объяснить, но зачем-то решил попробовать ещё раз. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул несколько раз и начал. Сердце молчало. Ник уже заканчивал второй этап, уже прошла тошнота, как вдруг:
— Ни-и-ик!!!
Он очнулся. К нему мчались двое красных, и у одного под ногами болталась шайба. Ник удивился и растерялся — так всё было неожиданно. Он скинул на лицо маску и вдруг подумал, что если резко перескочить на третий этап, то, может быть, успеет...
Он сомкнул глаза, колоссальным усилием напряг все мышцы тела, и тут же толстый гранёный прут втиснулся в сердце и повернулся в нём. Ник почувствовал, как ворота ударили его в затылок, как ноги отрываются ото льда и как что-то задело его по маске...
Последнее, что он услышал — взрыв трибун. Шайба была в воротах…
Первый сборник повестей и рассказов «Осада» Николая Наседкина вышел в московском издательстве «Голос» ровно 10 лет назад, в 1993 году. Уже вскоре на 1-м Всероссийском совещании молодых писателей по этой единственной книге автора приняли в Союз писателей России (февраль 1994 г.). За минувшие 10 лет Николай Наседкин убедительно подтвердил свой статус профессионального писателя. В столичных издательствах вышли сборник повестей «Криминал-шоу» («Голос», 1997), роман «Алкаш» («АСТ», 2000), в нынешнем году роман «Меня любит Джулия Робертс» выпускают одновременно крупнейшее московское издательство «Эксмо» и польское издательство «Dom na wsi». Кроме этого, Н. Наседкин — автор и нескольких литературоведческих книг, в том числе фундаментального исследования «Самоубийство Достоевского» и энциклопедии «Достоевский», изданных в Москве. Произведения тамбовского автора публиковались и публикуются в солидных журналах — «Наш современник», «Нева», «Подъём» и др.
Николай Наседкин в прозе пишет в основном повести и романы, тем более интересен и характерен данный сборник его «малой» прозы, вобравший в себя десять лучших его рассказов. Знаменательно, что хронологически расположены они в обратном порядке: открывают книгу рассказы «Перекрёсток» и «Муравьи», созданные только что, в 2003 году, а замыкает сборник рассказ 1978 года «Супервратарь», написанный автором ещё в студенческие годы, с которого он начинает отсчёт своей творческой биографии (всё сочиненное прежде, по его словам, было учёбой, тренировкой, опытами) и который ранее был опубликован в журнале «Физкультура и спорт» и сборнике «Осада».
Если попытаться определить своеобразие рассказов (и повестей, и романов) Николая Наседкина, то можно сказать, что он пишет в русле «жёсткой прозы» и, зачастую, в «фантастическо-реалистический» жанре. В том же «Супервратаре», к примеру, сверхъестественные способности главного героя описаны так просто и убедительно, что невольно веришь: да, человек может заставить свой организм жить в несколько раз быстрее…
Все рассказы сборника, как правило, с криминальным напряжённым сюжетом, составляют как бы единый цикл, и в них действительно показаны и «прекрасные», и «страшные» стороны нашей сегодняшней жизни. Причём, события зачастую происходят не где-нибудь в Италии или Америке, — всё это случилось и случается рядом с нами, в чернозёмном городе Баранове, так похожем на Тамбов. Все криминальные сюжеты реальны, обыденны — такое может случиться с каждым из нас…
Эпиграфом к книге можно было бы поставить слова поэта: «Времена не выбирают, в них живут и умирают»… Человеку со слабыми нервами, вероятно, будет тяжело читать эту книгу. Но прочитать её стоит: по сути она — оптимистична, посвящена Жизни, а не Смерти. Истории, рассказанные писателем Н. Наседкиным, напоминают читателю простую, но часто забываемую людьми мудрость: только с согласия самого человека можно его запугать, унизить, искалечить, убить. Если человек не трусит, не поддаётся агрессии, злобной силе — он непобедим. В этом — оптимизм книги.
Николаю Наседкину исполнилось 50. Это для прозаика, литературоведа — расцвет. Верится, что впереди у тамбовского писателя новые книги, новые публикации.
Дай Бог!
Пётр Алёшкин,
писатель, секретарь СП России,
гендиректор издательства «Голос-Пресс».
г. Москва.