Роман написан на основе перевода так называемого «Китирского кодекса», сделанного профессором Анатолием Павловичем Серебровым, с разрешения переводчика и с единственным условием: избегать прямого цитирования. Это условие выполнено полностью.
Первоначально я намеревался внести в текст романа и биографию А. П., и историю поисков кодекса, и коллизию его утраты и компрометации. Однако после первых же десятков страниц от этой мысли пришлось отказаться, так как история эта выглядела слишком неправдоподобной. Поразмыслив, я решил отложить написание биографии А. П. Сереброва - включающей, разумеется, детективно-приключенческий сюжет, развивающейся вокруг «Китирского кодекса», - на какое-то время, лучше всего до тех пор, когда имя этого замечательного учёного будет возвращено в научный оборот.
Итак, при написании я имел на руках фотокопии самого кодекса, перевод кодекса на русский язык, около двухсот страниц комментариев А. П. к переводу и его предсмертное письмо ко мне, приводить которое я считаю излишним. Где находятся оригинал кодекса и его имитация сейчас и какие инструкции получили те люди, которые - я надеюсь - будут добиваться научной публикации, мне неизвестно.
Мои сердечные благодарности поэту и писателю Даниэлю Клугеру, который уже не в первый раз приходит мне на помощь, и Руслану Хазарзару, чей фундаментальный труд «Сын человеческий» помог мне сориентироваться во многих реалиях древности. Я настоятельно рекомендую эту книгу всем, желающим не только верить, но и знать.
И, конечно, отдельное спасибо Иосифу Флавию.
Ещё несколько слов от автора.
Об именах и географических названиях. В рукописи они, как правило, приводятся в непривычном для нас виде, а именно: греческими буквами воспроизводится звучание имени либо названия; иногда бывает трудно понять, о чём или о ком идёт речь. Есть случаи, когда имя одного и того же человека в одном месте написано так, как оно звучит по-еврейски, в другом - как по-гречески, в третьем - скорее всего, по-арамейски. Я говорю «скорее всего» потому, что точной фонетики арамейского не знает никто. Если учесть, что кодекс написан на одном из диалектов лаконского (спартанского) языка, который в произношении отличался от общегреческого койне весьма значительно, то понятно, насколько тяжело было иногда разобраться, кто или что имеется в виду.
Я постарался везде, где это не мешает восприятию, это непривычное написание сохранить. С другой стороны, в зависимости от контекста пришлось применять наряду с арамейской и еврейскую форму имён, и греческую, и привычную нам орфографию, принятую в русском синодальном переводе Библии (например, Элишбет - Элишева - Элисбет - Елисавета; Иешуа - Йешуа - Иэсус - Иисус). В описываемое время точно так же применялись различные формы одного и того же имени: еврейская космополитичная знать говорила по-гречески и называла детей греческими именами (совершеннейший аналог России девятнадцатого века, только вместо греческого был французский), простые горожане и крестьяне говорили на арамейском и использовали арамейские формы имён и названий, священнослужители - древнееврейские. Римляне же всех именовали на свой латинский манер; грамотные люди их понимали.
В рукописи есть персонажи, которые именуются попеременно то на греческий, то на арамейский манер. Дабы избежать лишней путаницы, я оставил им только по одному имени.
Хасмонейская династия, Хасмонеи, в рукописи именуются только Маккавеи и Маккаби (есть оба варианта написания). Причина этого мне неизвестна, но я решил так и оставить.
Еврейский календарь, как я понял, использовался прежде всего для определения религиозных праздников, а сирийско-македонский - в повседневном обиходе
[1]. То есть когда в тексте упоминается праздник, называется еврейский месяц, а когда рядовая дата - македонский. Римский счёт месяцев и лет в рукописи не встречался ни разу.
Довольно часто даты событий, приводимые в рукописи, отличаются от тех, которые имеются у Иосифа Флавия. Разница невелика и составляет один-два года в ту или другую сторону. Я сохранил датировку, которая дана в рукописи («от воцарения Шимона Маккаби», т.е. от 142 г. до н. э.) и решил больше доверять датам, приведённым там, нежели Флавию - тем более что Флавий довольно своеобразно использовал летосчисление «от первой Олимпиады», называя месяц, но не называя год (скажем, «в мае такой-то Олимпиады» вместо «в мае первого-второго-третьего-четвёртого года такой-то Олимпиады»).
Климат в Средиземноморье в те времена заметно отличался от нынешнего: температуры были ниже, дожди шли чаще. Видимо, сказывалось то, что Сахара имела площадь в несколько раз меньшую, чем сейчас. Благодаря этому земледелие повсюду было неполивным, и пшеницы и ячменя собирали по два, а во многих местах и по три урожая. Впрочем, именно в описываемое время климат начал довольно резко меняться к худшему: начинались те подвижки, которые вскоре привели к Великому переселению народов.
Собственно, это всё, чем я хотел бы предварить книгу. Благодарю за внимание.
Одарил или наказал меня Господь тем, что каждое утро я просыпаюсь двенадцатилетней девочкой, а каждый вечер умираю старухой, забывшей счёт своих лет? Наверное, всё же одарил в милости своей, потому что я ведь и есть на самом деле старуха, что забыла счёт прожитых лет. А видеть встающее солнце и петь, встречая его - дано не всякой старухе, и даже самой счастливой из старух.
Я пережила уже всех, кто был со мной тогда, и своих детей, и детей моих близких. Кто-то шепчется за спиной, что я проклята на вечную жизнь и что я не одна такая… Чем дольше жизнь, тем больше слёз и потерь, а из радостей - только память.
И ещё вот эта одна: я могу видеть по утрам солнце, и я могу петь.
Потом и солнце заволакивает волнистой мглой, и лишь по краям этой мглы, этого косматого пятна цвета зимнего моря остаётся что-то живое. Впервые мне вот так загородило взор, когда храмовые стражники приволокли меня на гору и велели опознать в распростёртом на камнях убитом человеке моего брата, а я смотрела - и не могла понять, что такое происходит со мной. Куда бы я ни обращала взгляд, пылающая лиловым пламенем ладонь с короткими загнутыми когтистыми пальцами не давала мне увидеть ничего из того, что должно было быть передо мной…
Толпа вопила и требовала, а я молчала. Потом они бросились.
Говорят, меня спасли римские солдаты
[2], но этого я уже не помню совсем. Когда я очнулась, то подумала, что идёт какой-то весёлый праздник. Я слышала радостные песнопения. На самом деле было тихо и страшно. У меня выпали все волосы, а кожа легко собиралась в обширные тонкие складки. Без сознания я пролежала почти два месяца. Никто не верил, что я выжила, и говорили, что восстала из мёртвых и что это не чудо, а чёрное злое волшебство.
С тех пор я так и осталась тонкой, как лучина, волосы на мне не росли нигде, а видела я лишь то, что творилось сбоку от меня, и ничего, что творилось впереди.
Дети мои боялись меня и с трудом сдерживали крик, когда мама побуждала их войти в комнаты, занимаемые мною. Потом мама плакала. Она думала, что я не слышу. Но я всё слышала.
Мы снова жили в нашем старом доме в Еммаусе
[3]. Я боялась, что дом развалится - так скрипели, трещали и пьяными голосами пели половицы и балки. Но дом выдержал, он выстоял до той ночи, когда и нам пришлось бежать от убийц. Я уже могла ходить и что-то нести.
Я росла в этом доме - с восьми лет и до одиннадцати. Тогда он был огромен.
Дом был огромен, а свет светел. Он пронизывал дом косыми лучами. Отец был велик и добр. Руки его пахли смолой многих деревьев. От мамы пахло молоком. На руках она всё время держала маленького Зекхарью, а он плакал. Потом он перестал плакать, а плакали все вокруг, и я плакала тоже.
Тётя Элишбет была выше мамы, а волосы её, тёплые и волнистые, светились, выбиваясь из-под траурной головной повязки. Волосы у мамы были тёмные, очень длинные, она подбирала их гребнем. Но всё равно мама и тётя были очень похожи, и все говорили, что они похожи как родные сёстры, старшая и младшая, а не как тётка и племянница. У тёти Элишбет был сын Иоханан, а мужа её велел убить безумный царь Ирод, мучимый духами зла; духи же смогли войти в него потому, что он втайне поклонялся нечестивому богу и хотел заставить всех нас поклоняться ему. В честь убитого мужа тёти Элишбет родители и назвали моего брата. Таков обычай. Но брат тоже умер.
И тогда мы остались вдвоём с Иешуа.
Иешуа - мой старший брат. Он старше меня на два года. Иоханан ещё старше, чем мой брат, но мне с ним легче и проще. Жалко, что тётя Элишбет живёт далеко, и они могут бывать у нас нечасто.
Я много раз слышала, что где-то на небесах Иешуа и Иоханана перепутали родителями, отдали не тем. Потому что Иешуа светлоглазый и светловолосый, как тётя Элишбет, и светловолосым был её убитый муж, а Иоханан смуглый, черноглазый, и волосы у него почти чёрные и торчат во все стороны, а наша с Иешуа мама темноволосая, глаза у неё карие, а на лице много веснушек, поэтому даже во дворе дома и в саду она прикрывает лицо, как женщины кенитов, а если она не будет прикрывать, то лицо станет совсем чёрным. А у отца волосы седые и лицо всегда загорелое, потому что он часто ездит в Сирию, а потом из Сирии с караванами. Там он выбирает лес и привозит сюда, чтобы строить дома. Поэтому у нас большой просторный дом с густым садом и много слуг и рабов. Глаза отца прячутся под густыми седыми бровями и сидят очень глубоко, и совсем нельзя рассмотреть, какого они цвета. А когда я спросила его, может ли так быть, что Иешуа отдали не тем родителям, он вздохнул и сказал, что да, наверняка не тем.
Детство - это когда ты можешь задавать любые вопросы без тени страха.
Здесь, в Еммаусе, у мамы родились Иосиф и Яаков. А ещё позже - мне исполнилось одиннадцать лет, и мы уже жили в Кане - Шимон и Иегуда.
Последней родилась сестра Элишбет. Её тоже назвали по недавно умершей. Отец наконец-то смог баловать детей столько, сколько хотел - и её, и внуков. Жаль, это счастье длилось не так долго. Страшная болезнь поразила его кости. Острые осколки, похожие на иглы рыб, выходили через множество язв. Я сидела с ним рядом, держала за руку и меняла мокрые тряпки на ногах. День и ночь. И снова день, и снова ночь.
Он многое рассказал мне тогда. Многое, но не всё. Может быть, потому, что всего он и сам не знал.
Я уже не могу отделить в моей памяти воспоминания собственные и рассказы других людей; узнанное мною наверное и то, о чём я догадалась из намёков и умолчаний. Я не была во многих городах, о которых буду рассказывать, и не видела тех знаменитых и славных, от которых нам нет покоя; да и самою возможность видеть я потеряла весьма рано. Какая разница? Всё это живёт во мне, и я просто не хочу, чтобы оно умерло вместе со мной. Оно слишком горячо. Оно до сих пор слишком горячо и слишком болит.
Отец мой, Иосиф, богатый лесоторговец, овдовел на пятом десятке лет. Моровое поветрие в одну зиму унесло его сына Иешуа, беременную сноху Эглу, дочь Алдаму и жену Рахель. Все они умерли у него на руках, хотя он молил Всевышнего забрать лучше его и оставить их жить на земле, но Всевышний либо не услышал - много таких молитв долетало до него той зимой, - либо считал, что Иосиф ещё будет нужен Ему здесь, внизу.
Говорили, что прежде Иосиф был суров и вспыльчив. Теперь это стал совсем другой человек: кроткий, добрый и богобоязненный. Он роздал многое из своего имущества и земель, купил мужей двум самым расторопным рабыням, обильно жертвовал Храму. Он говорил, что начинал жизнь простым бродячим плотником - и простым бродячим плотником он её закончит. Может быть, он действительно избавился бы от всего своего имущества, но вмешалась тётя Элишбет со своим мужем Зекхарьей, старшим священнослужителем Храма. Зекхарья, добродетельный саддукей, сумел убедить Иосифа, что праведно приобретённым богатством человек только славит Бога, а тётя Элишбет взяла в свои руки устройство его жизни.
У неё была племянница, дочь её двоюродной сестры, по имени Мирьям, в пять лет оставшаяся без матери и отданная отцом, Иоакимом, владельцем тучных стад из богатой деревни Кохба, на воспитание в Храм, на Женский двор. Иоаким был щедрый жертвователь, и род его принадлежал к знати колена Левитова, и что заставило его отказаться от взращения дочери дома, не знает никто. Впрочем, может быть, им двигала только забота о ней, потому что девушки, выросшие при Храме, всегда находили себе в женихи священников, или наследников царских родов, или других достойных.
Мама очень не любила вспоминать проведённые на Женском дворе годы, а когда я однажды по глупости попыталась настаивать, она побила меня по щекам. Я вся в слезах и в страшной обиде стояла и не знала, как мне теперь жить и видит ли эту несправедливость Предвечный, она обняла меня, заплакала вместе со мною и прошептала: «Вот я и рассказала тебе всё».
На пятый год её жизни при Храме пришло известие о смерти Иоакима. Тогда ей сказали, что он просто умер. Потом до неё дошли слухи, что отца убили разбойники. И только когда она уже была обручена с Иосифом, моим отцом, дядя Зекхарья под большим секретом рассказал, что Иоаким был замешан в заговоре против царя Ирода - и, когда его и двух других заговорщиков попытались схватить, они заперлись в доме и зарезали друг друга ножами, чтобы не попасть живыми в руки палачей.
Возможно, это был так называемый заговор Александра и Аристобула, сыновей Ирода от Мариамны, последних из рода Маккаби; заговор этот якобы длился несколько лет и провалился только из-за трусости царевичей, которые за неё и поплатились в конце концов сами. Но это мог быть и другой заговор, реальный, случившийся в близкое к тому время. Слишком много людей хотели убить царя-вероотступника, и уже слишком многих хотел убить он сам.
Потом мне с разных сторон рассказывали, что заговор мариамнитов с самого начала плёлся под постоянным контролем потаённых людей Ирода и потому был раскрыт удивительно вовремя. Вместе с сыновьями Ирода казнь или тайную смерть приняли больше ста мужей только в Ерушалайме; сколько же погибло всего людей, не знает никто. Для Ирода - так считали почти все - это был всего лишь повод расправиться с теми, кто его ненавидел, сломить сопротивление как саддукеев, так и фарисеев - и позволить язычникам вновь строить свои храмы и капища в стенах Иерушалайма. Ради этого-де он не пощадил и родных сыновей…
Я уверена, всё было иначе. Значительно проще - и, наверное, страшнее. Но об этом в своё время.
Итак, когда смерть пришла за Иоакимом, пожертвования от него Храму прекратились - что не удивительно. Не без помощи Зекхарьи Мирьям оставили при Женском дворе, но теперь она должна была жить вне Храма, а лишь приходить днём и учиться - учиться послушанию и рукоделию, манерам и танцам, умению управляться на кухне и содержать дом в порядке и законе. Это было маленькое счастье, выросшее из большого несчастья: теперь маме не нужно было оставаться в постылых спальнях, а можно было выйти из ворот, пройти по мосту, потом два квартала налево - и вот уже дом Элишьи, троюродной её сестрицы, другой племянницы тёти Элишбет. Не имевшая своих детей Элишья, которой в ту пору минуло двадцать лет и муж которой, именем Йоэль, служил в войске царя и был мастером колесниц, а потому дома появлялся редко и ненадолго, только рада была этой нечаянной обузе. Они устраивали весёлые шумные игры, иной раз вовлекая в них служанок, и помногу разговаривали как равные сердечные подруги перед тем, как уснуть.
Тётя Элишбет всякий раз, как приезжала в Иерушалайм, навещала племянниц. Удивительно ли, что разговоры всегда так или иначе сводились к ничем не заслуженной бездетности и тёти, и племянницы; и обе они убеждали маму, что у той обязательно всё будет в порядке, потому что Господь милостив к невинным.
(Будто бы они сами были в чём-то виноваты!)
А потом шло обсуждение самых нечестивых и языческих способов зачать и отяжелеть…
Так прошло несколько лет. Маме исполнилось четырнадцать, и это был предпоследний год её обучения. Тогда-то и произошло несчастье с Иосифом, и тётя Элишбет взяла в свои руки устройство его новой жизни.
Даже Элишья пришла в ужас и содрогание от идеи тёти: всё-таки Иосиф был почти старик, а Мирьям только-только выходила из поры детства; она была ещё и миниатюрной, а потому выглядела младше своих лет. Но время показало, что тётя Элишбет была мудра и проницательна, и лучше всех на свете разбиралась в людях: все составленные ею пары жили счастливо, а мои родители оказались самой верной, самой любящей и самой счастливой парой из всех тех. Не было на свете никого, кто мог бы сравниться с ними в гармонии, мудрой уступчивости и взаимной поддержке; и что было для одного, то же было и для другого. Двадцать два года они прожили вместе, и только малость этого срока омрачила их жизнь; только это.
Хотя Мирьям и была единственной наследницей своего когда-то богатого отца, оказалось, что приданное её не слишком велико. Как разузнал Зекхарья и нанятые им судейские служки, большую часть своего достояния Иоаким либо продал, либо заложил незадолго до смерти; куда делись вырученные деньги, можно было только догадываться. Один из его домов сгорел, а другой забрали как имущество преступника, и поделать с этим хоть что-то не было никакой возможности. Оставались не очень большие, но плодоносные виноградники в Галилее и старый дом при них; там жила семья арамеев-арендаторов, бежавшая от кого-то из самой Рас-Шамры на юг; Иоаким назначил им очень скромную плату в пятьсот динариев в год - меньше, чем оплата двух простых работников, - и они вносили её охотно и предупредительно; по оценке, дом и виноградники стоили четыре тысячи драхм, и арендаторы готовы были в любой час внести эту сумму. Помимо этого, людям Зекхарьи удалось выручить две тысячи динариев по старым долговым запискам Иоакима, а потом выяснить и доказать в суде, что нечестные пастухи присвоили себе его овец; это принесло ещё почти столько же. За вычетом доли, полученной наёмными служками, приданное Мирьям составило шесть с половиной тысяч драхм - то есть меньше двенадцатой части того, чем когда-то владел Иоаким
[4].
Но вряд ли это хоть сколько-нибудь интересовало Иосифа. Он попал под очарование Мирьям, и весь прочий мир утратил для него интерес, музыку и цвет.
Они обручились в двенадцатый день священного праздничного месяца Тишри, после Дня очищения и накануне весёлого шумного праздника Кущей; саму же свадьбу назначили на весну, на месяц Нисан, на один из благоприятных дней по завершении Пасхи и Праздника Опресноков. Вот уже Иосиф в радости начал приглашать гостей…
Увы: начались тайные, но грозные события, в которые по воле судьбы оказались ввергнуты и мои родители.
Что бы ни говорили люди и что бы в сердцах ни сказала и я, а Ирод был поистине великим царём - пока не пришло к нему старческое безумие. Да и то сказать: а действительно ли старческое безумие это было? Немного позже я поделюсь своими сомнениями…
Царство его простиралось шире царства Соломонова, и Храм, воздвигнутый им, затмевал Храм Соломона - тот, что был чудом света, описанным в книгах. Доблестью своей Ирод сыскал расположение римских военачальников, и сам Гай Юлий Кесарь называл его своим другом. Благодаря этому народ наш почти миновали разрушительные войны, ведомые римлянами на границах Империи; а плата за мир и покой составляла мизерный динарий в год - ровно столько, сколько положено было платить за день работы наёмному жнецу или сборщику винограда. При жизни Ирода его не раз попрекали этим динарием - а когда он умер, знатные фарисеи, шесть тысяч человек, на священном собрании постановили считать время его правления золотым. Задним умом оказались крепки фарисеи…
Нет, я несправедлива к ним. Они просто имели смелость высказать то, что думали многие другие. Думали - однако кротко молчали.
Чем же отвратил от себя Ирод евреев? Да только тем, что не гнал язычников, посещал их храмы и капища - и даже восседал на почётных местах на чудовищных и бесстыдных многодневных игрищах, устраиваемых греками в честь их ложных олимпийских божков. Этого ему не простили, припомнив, а то и придумав и арабское происхождение, и подлый - едва ли не рабский - род, и содомские похоти в молодости: из-за них он якобы и отлучил от себя первую жену, Дору, мать Антипатра, и благодаря им же получил из рук своего любовника, римского полководца Антония, трон Иудеи, ещё тёплый от крови царя Антигона Маккаби. И много другого говорили про него и при жизни его, и после смерти. Злость людская всегда проточит себе путь, как вода, без дела стоящая за дамбой…
Есть ли правда в сказанном? Я не знаю. И никто не знает. Ложь и правда неразличимы ни на взгляд, ни на ощупь, и только долго прислушиваясь в темноте, можно понять, что звучат они чуть-чуть по-разному. И я думаю, что если бы можно было легко отличать правду от лжи, род людской иссяк бы задолго до потопа. Ложь подобна той тине и грязи, в которой ленивые рыбы, обитающие в прудах, переживают засуху страшной опаляющей истины.
Мирьям после обручения с Иосифом и ухода из Женского двора несколько месяцев жила в просторном поместье Зекхарьи под Ем-Риммоном, совсем маленьким городком между Хевроном и Бершебой, в двух днях пути от Иерушалайма. Согласно закону, она уже находилась на попечении будущего мужа и даже могла жить под его кровом, но тётя Элишбет не торопилась отпускать её от себя, обучая мудрости и терпению.
Однажды всё кончилось. Это было так: поздним вечером, слушая шум ветра и дождя в ветвях сикомор - с трёх сторон могучие деревья окружали дом, закрывая его в знойные месяцы от палящих лучей, - тётя Элишбет и Мирьям при трёх светильниках, разложив Книгу, беседовали о старине.
Надо сказать, что тётя Элишбет была учёная женщина, умевшая читать и на арамейском, и на языке священных книг, и на греческом, и на арабском, и на египетском, и на латинском; Мирьям, постигшая грамоту только арамейского и греческого, восхищалась ею.
- Тётя, - спросила она, задумавшись, - мне странно: почему даже нас, посвящённых Всевышнему девственниц, не учили читать по написанному в книгах, а только велели запоминать слова, сути которых мы не знали? Они были так похожи на обычные, но если их услышать один раз, то невозможно понять. Мы повторяли и повторяли их, пока голова не начинала кружиться, а в сердце проникал страх, и чудился страшный смысл, который вот-вот - и будет постигнут, вот порвётся завеса, и я всё увижу и всё-всё узнаю, но обязательно что-то случалось, что-то плохое, как будто я уставала и разжимала руки, и падала куда-то, и поэтому не понимала ничего. Разве нельзя учить священному языку так, как учат римской речи? Ведь было же иначе в старину: когда в царствование Иосии, сына Хаммона из рода Давидова, первосвященник Халкья нашёл в Божием доме старинную книгу, слова из которой вызывали ужас и у него, и у писца Шафана, и у самого царя Иосии, который услышал их и разорвал на себе одежды, - так вот чтобы понять написанное, они отдали книгу женщине, пророчице Хулде, и только она смогла прочесть её и перетолковать, и предсказать гибель Иерушалайму за то, что жители его отвергли Бога единого и кадят другим богам. То есть женщина знала тайные священные языки, которые были запретны для мужчин - почему же иначе сейчас?
Тётя Элишбет посмотрела задумчиво.
- Тебе приходят в голову опасные мысли, девочка моя, - сказала она. - Не стоит делиться ими ни с кем больше. Хулда - знаешь, кто была эта пророчица? Бывшая жрица храма Аштарет, что во времена Хаммона стоял у подножия Масличной горы. Иосия разрушил этот храм, чем заслужил любовь почитавших Яхве. Жриц же - кого прогнали, кого продали замуж. Хулде повезло, муж её, Шломо, хоть был хром и изъеден оспой, оказался человеком добрым и незлобивым, а заодно и в меру способностей учёным; дед его был хранителем одежд великого царя Давида; муж этот позволял Хулде читать и египетские, и ассирийские, и персидские книги, а также книги народов, о которых иссякла память… И ещё, девочка моя: никто ведь не знает на самом деле, что было написано в той книге, которую не мог понять ни один мудрец, и все лишь впадали в ужас при чтении её. Хулда сказала лишь то, что от неё хотели услышать: Иерушалайм-де падёт в прах из-за воскурений ложным богам… А что там было написано, я не знаю, и не знает никто.
- Ты думаешь, именно поэтому женщинам так неохотно позволяют учиться ремеслу чтения? Что многие из тех, древних, знали недоступное мужчинам?
- Старая память - самая страшная память, девочка. Никто уже не вспомнит, из чего взялся запрет, но сам запрет от этого становится только крепче. Мощь и беспрекословность заслоняют собой бессмысленность. Страшно лишь то, чего ты не видишь и не можешь понять.
Дождь и ветер в ответ на эти слова усилились, и вдруг словно ветка часто-часто заколотила в ставни из сосновых досок. На ставнях вырезаны были знаки, запрещающие злобному ангелу Паху, князю собак, и ночным демонам окрестных холмов заглядывать в окна и тревожить людей, - но женщины вздрогнули и разом посмотрели в ту сторону. И тут же погасли два светильника из трёх.
Тётя Элишбет тронула колоколец, и появился хромой сторож Мафнай с копьём в руке.
- Сходи посмотри, кто там под окном, - сказала тётя.
Мафнай молча кивнул, исчез - и через несколько долей вернулся.
- Госпожа. Там чужестранец, но он назвал твоё имя.
- А своё?
- Его зовут Оронт.
- Оронт? - воскликнула тётя Элишбет. - Оронт? Зови же его - и дай ему тёплое платье переодеться!
Вскоре вошёл, кутаясь в пушистый синий шерстяной плащ, мужчина невысокий, но статный, с блестящими глазами цвета старого янтаря. Гладкие щёки и подбородок выдавали в нём перса.
- Госпожа! - он поклонился. - Госпожа! - повернулся к Мирьям и поклонился ещё ниже.
- Что-то стряслось, Оронт? - спросила тётя Элишбет. - Мой муж знает, что ты здесь?
- Он позволил и приказал мне приехать, госпожа. И да - стряслось.
- Я пойду в свои комнаты, - сказала Мирьям.
- Хорошо, - сказала тётя. - Я тебя позову, если будет нужно.
- Не уходи, госпожа Мирьям, - сказал ночной гость. - Тебе тоже доверена эта тайна.
- Какая? - спросила мама. - И кем?
- Мной, - сказал Оронт.
Придётся специально рассказать об Оронте, иначе будет непонятно.
Понтий Пилат, римский префект Иудеи, приказал задушить его в тюрьме почти в те же дни, когда по приказу Ирода Антипы был убит Иоханан Очищающий; а появился Оронт при дворе Ирода Великого за два года до того, как царь взял в жёны мать Антипы, Мальфису. Молодой перс пришёл наниматься помощником дворцового садовника, но очень скоро стал главным садовником царя и его любимцем. Всё росло и цвело в его руках, подчинялось воле и желаниям, по слову Оронта распускались цветы и начинали петь птицы, и даже бесплодные деревья начинали плодоносить. Но не только эти умения увлекли Ирода, а ещё и запретные искусства волшебства и предсказания будущего, которыми новый садовник владел в совершенстве; великий же царь пока ещё тайно, но благоволил гадальщикам и астрологам и часто поступал согласно их советам.
Но в конце жизни Ирод, на своё несчастье, отвернулся от Оронта…
Я помню его. Мне было три года, но я его очень хорошо запомнила. Я сидела у отца на коленях и смотрела на незнакомца с тёмным узким лицом и странными глазами, таких я не видела больше ни у кого, а потом я сползла под стол и споткнулась о тяжёлый кожаный мешок. Я споткнулась, мешок упал на бок и раскрылся, и из него покатились серебряные и латунные монеты. Их было много.
Оронт приезжал едва ли не каждый год, и каждый раз после его приезда мы собирали свой лёгкий скарб и перебирались в другой город, и наконец - мне исполнилось восемь лет - оказались в Александрии, шумной, прекрасной и величественной, а оттуда по морю отправились в Иоппию, а из Иоппии - в Еммаус. Это было возвращение домой.
Жестокий правитель Архелай накануне истощил терпение императора Августа и лишился почестей и государства. Нам ничто не угрожало…
Так казалось не только родителям, но и Оронту. Даже прорицатели ошибаются, когда речь идёт о властителях.
Через несколько лет по совету Оронта мы уже большой семьёй - на свет появились Иосиф и Яаков - переехали в Галилею и записались галилеянами. Там, в нашем доме в Кпар-Нахуме, я и видела Оронта последний раз. Иешуа ушёл тогда с ним - чтобы вернуться только через семь лет…
Оронта казнили как парфянского шпиона. Судьи придумали это, чтобы извратить его роль в событиях, раскручивающихся вокруг Иоханана и Иешуа - и тем самым извратить сами события. Но я уверена, что камень, брошенный в темноте через плечо наугад, таки да, разбил драгоценный светильник. Как ни крути, а Оронт действительно был парфянским шпионом. Но не тем шпионом, который разузнаёт о числе колесниц и лошадей в войске и пересылает тайные записки своим командирам, - а тем, который медленно и постепенно меняет склонности и предпочтения царей и первосвященников, рассыпает и собирает царства, начинает и заканчивает войны…
Я почти знаю это. Отец говорил голосом, пустым от боли, а я вытирала пот с его лба, щёк и шеи и думала: как же так, ведь ты такой умный и такой хороший, а он даже ничего не скрывал и не прятал, и вы столько раз встречались и беседовали обо всём на свете, и ты так ничего и не заподозрил? Отец верил, что Оронт - тайный и доверенный слуга великого царя, и всё. А я уже тогда знала, видела ясно, что - нет, не только.
Потом были тому и другие подтверждения.
…Вот этот человек и постучался холодным дождливым зимним вечером в ставень окна.
- А теперь, - сказала Оронт, - позволь мне, госпожа, привести сюда ту, ради которой я и позволил себе разрушить твой мир и покой.
Тётя Элишбет молча кивнула. Оронт вышел и тут же вернулся.
- Отошли слуг, госпожа, - сказал Оронт.
- Конечно, - сказала тётя. Она потянулась к колокольцу: - Мафнай! Позови служанок, сядьте в задней комнате и пойте песни. Пойте громко. Ты понял меня, Мафнай?
Сторож поклонился и исчез.
Мама ещё не понимала ничего.
- Кто этот человек? - спросила мама. - Мне страшно.
- Мне тоже, - сказала тётя Элишбет.
Они обнялись, и мама вдруг заплакала.
- Желания могут сбываться совсем не так, как мы думаем, - сказала тётя. - Никогда ничего не проси у незнакомых богов.
- Тётя! - в ужасе воскликнула Мирьям, отстраняясь.
- Я шучу, - сказала тётя. - Мне страшно сейчас, поэтому я шучу. Я и не так буду шутить… когда будет ещё страшнее. К этому человеку, Оронту, я ходила узнать, будет ли у нас с Зекхарьей дитя. И Оронт, глядя в чёрную воду, сказал, что я рожу, когда уста моего мужа запечатает страх, и он не сможет вознести молитву. Кажется, настаёт этот день…
- Но тётя! Ведь чрево твоё порожнее!
- Бывает всякое, - сказала мудрая тётя Элишбет.
Вскоре вернулся Оронт, почти неся кого-то, с головы до ног закутанного в синий сирийский плащ без кистей. Вода стекала с плаща…
Когда сняли плащ, под ним обнаружилась крошечная серая от холода женщина с огромными испуганными зелёными глазами. Она из последних сил держалась на ногах, придерживая руками торчащий вперёд живот; мокрый виссон облегал его, и выступал пупок, похожий на инжирную ягоду.
- Пусть имя ей будет Дебора, - сказал Оронт. - И пусть никто не видит её в вашем доме. А со служанками я поговорю сейчас.
Он поговорил со служанками, и ни одна не проболталась. А я, ещё не родившаяся и даже не зачатая, получила своё имя.
И знаете что? Оно мне нравится.
Теперь нужно немного рассказать о царской семье. Ирод, сын Антипатра, арабского царя без царства (что давало повод злым языкам называть его чуть ли не беглым рабом; что делать: у евреев потому так много демонов зависти и злословия, что существует очень много разных слов для обозначения оттенков этих чувств), и Кипры, жены из знатного арабского рода, стал царём иудейским во многом благодаря случаю. Антипатр оказал настолько значимую помощь первосвященнику и царю Иудеи Гиркану Второму в борьбе с его братом, узурпатором Аристобулом (который вообще-то просто-напросто избрал себе не тех покровителей: Парфию, а не Рим), что вскоре стал умным и сильным фактическим правителем при слабом мягкосердечном государе. Антипатр назначил своих сыновей, Фасаэля и Ирода, начальниками провинций: Иудеи и Галилеи. Ироду было тогда пятнадцать лет отроду; он был необыкновенно красив, статен, с лицом выразительным и умным, с глазами редкого зеленого цвета и пшеничными вьющимися кудрями, как у Самсона; в шестнадцать он женился на Доре, или, как её звали на греческий манер, Дорис, и спустя положенный срок на свет появился первенец Ирода, названный в честь деда Антипатром. Дора была из бедного, но знатного рода, берущего своё начало от Халева, одного из военачальников Иехошуа бен-Нуна, или по-гречески Иисуса Навина; прапрадед её бежал от Маккаби из Вифлеема в Хеврон, который в те времена был главным городом арабского Эдома; еврейская община в Эдоме была велика, но не все на чужбине сумели соблюсти истинную веру, а многие даже ели свинину - поэтому легко понять, что в семье Гиркана к Доре относились почти презрительно, называя в глаза простолюдинкой и вероотступницей, - хотя и то, и другое было ложью, продиктованной тайной завистью: ведь царский род Маккаби ни древностью, ни знатностью не отличался; они-то как раз и были самыми что ни на есть простолюдинами на царстве.
Как это нередко случается, после родов Дору отвратило от мужчин; долгое время она просто не допускала Ирода на своё ложе, а потом нашла утешение с рабыней Авихаиль. Может быть, это и подвигло самого Ирода к содомским утехам? Не знаю. Но то, что это ожесточило его сердце и заставило искать смерти, - наверняка.
Галилея в те времена была поистине разбойничьим краем, и Ироду понадобилось потратить семь лет времени и пролить семь рек крови, прежде чем и последняя вдовица из Гишалы заимела возможность беспечно пройти весь путь до Иерушалайма, чтобы принести свою лепту в Храм и, как заповедано, съесть Пасху в стенах великого города. Тысячу раз молодого правителя могли поразить в схватках, и сотни раз к нему подсылали убийц с кинжалами или ядом, но он был словно заговорён; и об этом роптали. Наконец, враги его попытались расправиться с ним на высшем совете, санхедрине, который на греческий манер произносится «синедрион». Дело в том, что разбойники те были не просто разбойники, а
Об этом суде было много толков, но что интересно: никто не знает точно, чем он закончился и был ли даже произнесён приговор. Одни говорят одно, другие другое. Известно только, что Ирод передал Галилею своему старшему брату Фасаэлю, правившему до этого Иерушалаймом и его ближайшими окрестностями, а сам отправился дальше, в Дамаск. Я думаю, в этой истории проявилось всё слабодушие Гиркана: он не осмелился ни осудить преступившего закон Ирода, вызвав тем самым возмущение галилеян, ни возвеличить героя - да, возмутив бы при этом ту часть знати, что покровительствовала разбойникам; нет, Гиркан пошёл трусливым путём, и этот путь в конце концов привёл его самого к такому позорному концу, что и рассказывать об этом не хочется…
Ирод со всем семейством и многими приближёнными прибыл в Дамаск
[5], где в то время находилась военная ставка Секста Юлия Кесаря, наместника Сирии и дяди самого Гая Юлия, и предстал перед ним. Секст осыпал Ирода милостями и, в знак признания заслуг его перед Империей, поручил ему в управление маленькую, но чрезвычайно важную в военном смысле Гауланиту - и богатую, полную неги Самарию; область, разумеется, а не город; город так и лежал в полуразвалинах, и если там жила тысяча человек, то это много. Самария, как известно, хоть формально и вошла в состав Иудейского царства, созданного Александром Яннаем, но по сути своей оставалась греческой страной, управлявшейся выборными людьми; и все жители Самарии поклонялись греческим богам. После, когда пришли римляне, Самария, клином входящая между Иудеей и Галилеей, стала считаться частью римской провинции Сирия. О нравах и обычаях самаритян[6] волнами расходились жуткие слухи.
Итак, Дора поселилась в вечно праздничной и праздной Самарии, в купеческом городе Нарбате; Ирод жил в маленькой приозёрной Бет-Шеде, которая была если уж не рыбацкой деревушкой, то никак не городом. Впрочем, во дворце своём он проводил куда меньше времени, чем в полевых шатрах…
(Злые языки говорили, что в шатрах ему проще устраивать оргии с мальчиками и рабами - и с верблюдами, добавляли самые злые. Возможно, так оно и было. С другой стороны, почему бы тогда ему самому не осесть в совершенно огреченной Самарии, где на подобные утехи спокон веков смотрели как на данность?…)
По Иерушалайму долгое время ходили слухи, что Ирод вот-вот придёт с несметным войском и отомстит за обиду, и что-де только мольбы отца и брата останавливают его; но этого не происходило и не происходило, год шёл за годом, и наконец все успокоились. Но напрасно.
В Риме убили Гая Юлия Кесаря. И тотчас полыхнуло в провинциях, как в молодом сосновом лесу на исходе засушливого лета при ударе сухой молнии. Нормальный человек не в состоянии ни запомнить, ни постичь, кто кого поддерживал в этих молниеносных войнах, кто с кем заключал союз, и кто и в каком порядке предавал и убивал вчерашних союзников. Это была война каждого против всех. Побеждал не самый сильный, а самый умный, самый прозорливый и самый беспринципный.
В числе первых погиб Секст Кесарь; соратник Помпея (того, который покорил Иудейское царство и разрушил стены Иерушалайма) Квинт Кекилий Басс арестовал и тут же убил его, сам встав во главе войска. Немедленно против него двинулись друзья убитого Гая Юлия, прежде всего Гай Антистий Вет; они заперли изменника в крепости Апомее, но взять крепость не смогли. В числе осаждавших Апомею был и Ирод с той частью войск, которой мог доверять безусловно. Месяц спустя из Рима прибыл назначенный Сенатом новый прокуратор Сирии Стаций Мурк с тремя легионами. Мурк должен был сменить Секста, который доверия у новых властителей не вызывал, - но Секст уже был убит, на его место претендовали другие, всё смешалось, и могло бы произойти большое кровопролитие, - однако в последний час подоспел Кассий, один из главных убийц Гая Юлия. Кассий выступил миротворцем - и перед лицом парфянской угрозы сумел помирить и Вета с Бассом и Мурком, и враждующие легионы. Парфяне тем временем, пользуясь смутой, уже заняли значительную часть Сирии, и вблизи Дамаска скопилось немало отступивших войск, римских и сирийских, которые отчаянно нуждались в оружии, отдыхе, деньгах и продовольствии.
Разумеется, и Антипатр, и Ирод с Фасаэлем изо всех сил поддержали Кассия. То, с какой немыслимой лёгкостью и скоростью Антипатр и его сыновья, главным образом Ирод, обеспечили армию всем необходимым, - произвело и на Кассия, и на Мурка очень сильное впечатление.
А рвение происходило оттого, что к парфянам склонялся Антигон Маккаби, из рода Иоханана Маккаби, старшего сына Маттафии, что был возведён в цари самим народом; да и то сказать - у Антигона были все права на царство, ведь Гиркан (из рода Симона Маккаби, третьего сына) в своё время отрёкся от престола; и что с того, что много после этого благодаря мужеству и хитрости Антипатра и по прихоти Помпея Великого он вновь стал первосвященником и этнархом, а значит, почти царём; мало кто забыл, как воины Гиркана вместе с римлянами Помпея ворвались в Храм и затушили светильники кровью молящихся…
Если бы Антигон занял престол Иудеи, Антипатру и его детям была бы уготована скорая и мучительная смерть. И это была бы лишь самая малая неприятность, самая малая толика куда более страшных поражений и потерь.
В скором времени Кассий, готовившийся к схватке с Гаем Октавианом и Марком Антонием на одном фронте и с парфянами на другом, а потому страшно заинтересованный в прочном тыле, - назначил Ирода наместником всей Сирии, Келесарии и Финикии, а также посулил в случае своей победы ни много ни мало, а престол Иудейского царства.
Примерно через полгода произошла странная история. У Антипатра был дальний родственник, Малх, человек в общем неплохой, но бесцельный. Араб, когда-то он бежал из Эдома и прижился под рукой могущественного правителя, время от времени исполняя незначительные дела. Когда потребовалось собрать деньги для Кассия, Антипатр поручил ему сделать это в нескольких городах близ Иерушалайма - в том числе и в Еммаусе. Как и следовало ожидать, ничего собрать Малх не сумел. Более того - несколько раз его изгоняли из городов и даже отрезали ухо. Узнав об этом, Кассий приказал казнить бездельника, а горожан, допустивших насилие над римским чиновником, продать в рабство, - но Антипатр этому воспротивился, сам собрал недоимку, однако родственника в расправу не отдал. После этого Малх всей душой возненавидел римлян, о чём и кричал на каждом углу.
И вот после того, как Антипатра на пиру у Гиркана хватил удар, и он умер несколько дней спустя, - представьте себе, именно этого ничтожного человека молва обвинила в отравлении правителя! А может быть, это слуги самого Ирода распустили слухи? Так или иначе, Ирод во главе большого отряда прибыл в Иерушалайм - вопреки прямому запрету Гиркана вводить чужеземцев в город - и призвал Малха к ответу. Тот, разумеется, всё отрицал и оплакивал своего благодетеля. Однако, похоронив отца, Ирод тут же отправил письмо Кассию с просьбой разрешить ему казнить отравителя - и Кассий не без удовольствия разрешил.
Поняв, что происходит что-то неладное, Малх как-то очень нерешительно, бочком, бежал из Иерушалайма. Ирод, разумеется, позволил ему скрыться в Тире, потом нашёл его там, свирепо, с посвистом, с криками «куда делся этот негодяй?!!» гнал обратно до Иерушалайма - и наконец настиг в своём собственном дворце, где (по его словам) намерен был разобраться во всём в присутствии первосвященника-этнарха Гиркана и римских трибунов. Что интересно: за время путешествия в Тир и обратно у Малха появилась целая армия сторонников; я удивляюсь нашему народу: всегда найдётся множество людей, готовых поддержать любое ничтожество - главное, чтобы у ничтожества был бойкий язык и проблемы с властями. Боюсь, что этого обстоятельства хитроумный Ирод не учёл.
Или наоборот - именно к этому он и стремился?
Не знаю. И никто не знает.
Словом, на начавшихся переговорах Малх якобы хотел убить Гиркана, а римские трибуны не позволили ему этого сделать и в последний миг убили его самого. Не сомневаясь во второй части этой фразы, я крайне сомневаюсь в первой; сторонники же Малха, наоборот, не только подтверждают первую, но и развивают её: хотел убить, чтобы самому сесть на престол! Вот так, не больше, не меньше. Это говорит прежде всего о том, что к власти Гиркана уже никто всерьёз не относился. Он был хворостяным идольцем на троне - таких делают некоторые язычники, чтобы сжечь перед приходом весны.
Сам же Малх будто бы избежал смерти, скрылся - и готовится поднять людей против римского засилья…
Эта история, как бы нелепа она ни была, имеет второй смысл, а именно: Ирод уже поставил себя фактически выше Гиркана.
Меж тем сторонники Малха не складывали оружия. Среди них выделился человек, называвший себя братом Малха, но бывший при этом римлянином, беглым гладиатором по имени Юл Феликс, сражавшимся в свое время в Италии против Марка Красса - того самого, что сгинул вместе со всей своей армией за Евфратом после того, как окончательно разграбил Храм, забрав даже то немногое, что оставил нетронутым Помпей. На что рассчитывал Красс, совершив такое святотатство, - не знает никто.
Феликс несколько месяцев готовил восстание в Иерушалайме, полагаясь в основном на рабов, подёнщиков, бедных ремесленников, недовольных воинов, безработную молодёжь, мечтающую только о наживе и не думающую о том, под чьими знамёнами и против кого воевать - сугубо подобно тому, как прежний его вождь, Спартак, произвёл удачное восстание в Капуе и неудачное - в самом Риме. И, подобно тому, как в Риме невозможно было сохранить тайну среди болтливых домашних слуг, так же - и многократно хуже - в Иерушалайме, где настоящих тайн не бывает вообще и где тайна сохраняется некоторое время лишь потому, что трудно отделить истину от мириад ложных смыслов. Мятеж провалился, даже по-настоящему не начавшись; многих, поднявших копьё, стражники Фасаэля истребили; впрочем, уцелевшие мятежники довольно быстро собрались уже за стенами, в месте слияния Кедрона и Хиннома, где их ждал основной отряд, в порядке отступили на юг и заняли две полуразрушенные придорожные крепости (одну их них Ирод десять лет спустя восстановил и назвал в свою честь Иродионом), откуда тут же начали набеги на окрестные поселения. Фасаэль подступил к крепостям, но вынужден был остановиться: силы осаждённых едва ли не превосходили силы осаждающих. Он смог лишь перекрыть дороги на Иерушалайм и Бет-Лехем. Меж тем к мятежникам ручейками стекалось подкрепление со всей округи, и неизвестно, чем всё кончилось бы, но подоспел Ирод со своим отрядом. После расправы с Малхом он заболел; говорили о порче, насланной египетскими колдунами, и об отравлении; это, однако, была всего лишь болотная лихорадка.
Произошло несколько незначительных схваток. Тем не менее Феликс сразу понял, что новый противник ему не по зубам, и дал команду отступать в Масаду, большую крепость, выстроенную в своё время Маккаби против эдомитян. Стены этой крепости были целы, склоны горы, на которой она стояла, неприступны - и в ней можно было держать настоящую осаду. Тем более, как стало потом известно, его сторонники создали там к тому времени немалый запас зерна.
Отпустив Фасаэля и усилив своё войско войском брата, Ирод подступил к Масаде. Терять людей ему не хотелось, и он вызвал Феликса на переговоры. Тот не сразу, но согласился. Неизвестно, о чём они разговаривали целых одиннадцать дней, зато известно, что Феликс увёл своих людей из крепости вооружёнными, а Ирод не преследовал их. Говорили также, что в том же году Юл Феликс примкнул в Сицилии к Сексту Помпею, сыну Помпея, а его армия рабов и подёнщиков стала едва ли не костяком армии Секста; воевал Секст Помпей на стороне республиканца и кесареубийцы Кассия, которому Ирод обязан был своим возвышением, против Марка Антония и Гая Октавиана; переправилась через море армия Феликса на кораблях Стация Мурка, который намерен был отсидеться в тихой Сицилии, выждать, когда триумвиры перебьют друг друга, - и стремительно войти в Рим, чтобы возродить там истинную Республику. Узнав, что Секст Помпей к тому времени уже провозгласил себя императором, Мурк возроптал - и был немедленно заколот…
В Иерушалайме тем временем продолжалось неспокойствие и нестроение. Гиркана чуть ли не в глаза обвиняли в том, что он содействовал мятежу Феликса, а тот факт, что он отдал под суд воинского начальника за трусость и нерешительность, молва истолковала превратно: что-де и воинский начальник поддержал мятежников, а теперь Гиркан пытается всё свалить на него одного. И всё громче звучали голоса: а не позвать ли нам Ирода на царство?
Гиркану не оставалось ничего другого, как заручиться поддержкой столь популярного римского наместника, и он придумал самый простой и безотказный ход: породниться с ним.
Младшая дочь Гиркана, Мариамна, была красавица - из тех редких красавиц, которые красотой своей не торгуют и не воюют. В тот год ей исполнилось шестнадцать лет.
О, Мариамна знала и про Дору, и про страсть Ирода к мальчикам, но сказала, усмехнувшись, что после того, как этот неразумный насладится ею, он больше и думать не будет о ком-то ещё. Что ж, почти так всё и произошло. Почти так.
Между обручением и свадьбой Ироду пришлось провести ещё одну маленькую молниеносную войну: Марион, тиран Тира, вторгся в Галилею и захватил несколько пустующих крепостей - под тем предлогом, что власть римлян пошатнулась, а парфяне подступают вплотную. Резон в этом был, но порядок следовало блюсти; Ирод отнял крепости, взял в плен почти всё войско Мариона, после чего отпустил их всех домой, многих ублажив подарками; с одной стороны, ему не хотелось омрачать близкую свадьбу кровопролитием, а с другой - нет лучшего способа расположить к себе простых людей, а их правителю отравить жизнь.
Правитель отомстил ему примерно тем же: щедро снабдил деньгами Антигона, претендента на иудейский престол, и позволил ему нанять две тысячи тирианских солдат для своего войска. Две здесь, пять там - с этими силами Антигон в первый раз вторгся в Иудею со стороны Скифополя и Енона, городов, так и стоящих безлюдными со времён войн Александра Янная, - и, пройдя вдоль Иордана сквозь Самарию, остановился лагерем во дне пути от Иерихона. Ирод появился там на исходе того же дня во главе пятисот всадников; пехота отстала. Сделав передышку лишь для того, чтобы пересесть на подменных лошадей, воины Ирода понеслись в атаку, и вся армия Антигона тут же побежала, не сделав ни малейшей попытки к сопротивлению; сам Антигон с двумя десятками приспешников пытался какое-то время собирать по частям забывшие честь войска, но понял тщетность затеи - и, переправившись через Иордан, исчез в зарослях.
Какое-то время о нём можно было не думать.
Итак, в Иерушалайме заканчивалась подготовка к свадьбе, когда случилось страшное: Кассий был убит в битве с Гаем Октавианом и Марком Антонием, и теперь этот самый Антоний, друг покойного Кесаря, будет полновластным владыкой Асии, Ликии, Сирии, Келесарии, Финикии, Иудеи, Египта - и прочего, прочего, прочего; в общем, полумира. Антоний прославлен своей жестокостью, жадностью и прямотой, и к нему уже направляется депутация богатых евреев, чтобы склонить его к устранению проклятых эдомитян: Ирода и Фасаэля. Которые, ко всем прочим своим грехам, всячески поддерживали кесареубийцу Кассия, поддерживали, деньги ему давали и воевали за него!
В общем, депутацию следовало опередить.
Ирод и Фасаэль сделали это. На трёх лёгких биремах они вышли из Япы
[7] в неспокойное море - и, плывя день и ночь, сумели обогнать несущийся по Великой Азиатской дороге караван. В Эфесе братья организовали грандиозную встречу новому правителю и вручили ему двести талантов золота и пятьсот серебра - всё, что было заготовлено для свадьбы.
Я думаю, Антоний был не только жаден и жесток, но ещё и опытен и мудр. Он лучше чем кто-либо понимал, какова судьба клиентеллы, вынужденной примыкать то к одному, то к другому патрону. Поэтому невольное изменничество сыновей Антипатра (которого он, кстати, хорошо знал ещё со времён войны Кесаря и Помпея; в той войне Антипатр твёрдо стоял на стороне Кесаря) Антоний великодушно забыл. Надо сказать, действительно забыл - и никогда не вспоминал.
Во время этой встречи Ирод и Антоний понравились друг другу - и не стали этого скрывать. Другое дело, что времени для утех в тот раз у них было не так много.
Тем временем прибыли жалобщики. Антоний арестовал их и собрался предать казни, но Ирод стал горячо отговаривать его от свершения этого неправедного дела. Антоний скорее удивился, чем прислушался к доводам, но отказать не смог.
Из Эфеса Антоний отправился в Антиохию, а затем на Кипр, а братья вернулись в Иерушалайм - по суше, поскольку и корабли с гребцами и лучниками они преподнесли в дар великому владыке.
Итак, свадьбу пришлось отложить, но Гиркан был доволен хотя бы тем, что Антоний подтвердил его титул этнарха, а также назначил тетрархами Иудеи и Галилеи Фасаэля и Ирода соответственно. Теперь у них были свои родовые земли. Ирод также сохранил наместничество над всей Келесарией и теми остатками Сирии, которые ещё не отпали к парфянам…
В это же самое время Дора с сыном переехала в Тир. Причина этого неизвестна; во всяком случае, шпионы Ирода не смогли сообщить ему ничего существенного. Возможно, Дора была озабочена прежде всего образованием и воспитанием сына. Антипатру пошёл четырнадцатый год; Тир же славился своими школами и академиями. А может быть, ей просто прискучила небольшая Самария. Тир был куда больше, шумнее и ярче.
Вернувшись, Ирод застал Гиркана за сбором внеочередной дани с подданных - дабы возместить подарок Антонию и сыграть наконец злосчастную свадьбу, - и своей волей отменил этот сбор и даже раздал обратно уже собранное. Гиркан пытался протестовать, но полномочия Ирода как римского наместника оказались куда весомее, чем самовластье этнарха Гиркана. Что сказать: Ирод лучше кого-либо понимал: в смутные времена поддержка народа значит больше, чем всё серебро мира, и почему бы, отказавшись от малого, не получить большое?
Что странно, Фасаэль в споре стал на сторону Гиркана, - и это была, наверное, первая и последняя крупная размолвка братьев.
Тем временем мирные дни стремительно истекали. До большой и долгой войны оставалось совсем немного.
Познал ли Ирод свою невесту Мариамну? Она утверждала, что да, но так ли это, сказать невозможно, потому что далеко не всем словам этой женщины можно было верить. Не потому, что она была лживой, нет; просто она - возможно, от скуки, возможно, из-за необузданности воображения - измышляла для себя жизнь, полную интриг и опасных тайн, жизнь, в которой никому, и в первую очередь ей самой, не отличить было правды от вымысла, так плотно они переплелись, так проросли друг в друга; в конечном счёте, именно за это она и поплатилась.
Вести о том, что парфяне вышли к морю, заняв в числе прочего Тир и Сидон (вернее, в Тир они не вошли по договорённости с Марионом, но получали от него деньги и подкрепления), и что Антигон поднял в южной Сирии и Галилее уцелевших от расправ Ирода цибаев, сторонников казнённого Хизкийяху, - достигли Иерушалайма одновременно. Ирод, чьё войско в тот момент было разбросано по разным местам, понёсся его собирать; Антигон успел напасть на тот отряд, что оставался в Галилее, и частью разоружил его, а частью уничтожил. Произошло это у городка Харазин. Через несколько дней Антигон вошёл в Иерушалайм - в ту пору, напоминаю, не защищённый стенами. Следом, опоздав буквально на несколько часов, в Иерушалайм привели войска Фасаэль - он пришёл от Масады и другой эдомской крепости, Мариши, - и Ирод, снявший гарнизоны из Генона и Скифополя. Антигон, у которого было более десяти тысяч войска, заперся в Храме; братья, имевшие под рукой менее трёх тысяч, осадили храм. В ближайшие дни к ним должно было подойти подкрепление…
Но парфяне подошли раньше.
Завоеватель полумира, парфянский царевич Пакор никогда не будет прославлен как великий полководец по одной-единственной причине: он не любил проливать кровь. Нет, он умел сражаться, и римский консул Марк Красс мог бы многое рассказать об этом - если бы остался жив. Но высшим мастерством военачальника Пакор полагал умение пожинать плоды побед, не одерживая самих побед, а если это ему не удавалось почему-то, то хотя бы - побеждать без сражений. Мир и лёгкие налоги - вот что начертано было на его знамёнах. Мудрый, вдумчивый и милосердный правитель; спустя несколько лет его кончину оплакивали все покорённые им народы.
Да, он умел покорять себе…
Кесарь Август многому у него научился.
Но я забежала вперёд.
…Парфяне вошли в Иерушалайм. Их было немного, но они вели себя так, что им
Потом, разумеется, это очарование развеялось - хотя и не до конца. Время парфян долго вспоминали как золотые годы.
Итак, Антигону с одной стороны, и Гиркану, Фасаэлю и Ироду с другой, - было предложено предстать перед царевичем Пакором и принять его суждение. Подождать царевича можно в спокойном месте, вдали от иерушалаимской суеты - в загородном дворце царя Сидона, под сенью пальм и фонтанов.
Потом было много пересудов, почему Ирод не воспользовался приглашением. Якобы его предупредили о заговоре - то ли добродетельный сирийский купец, то ли даже тайный римлянин на парфянской службе… Сам он ни о чём таком не рассказывал. По его словам, и заговора-то никакого не было: Антигон был настолько уверен в своей правоте, что строить какие-то козни считал попросту излишним. Ирод же остался в Иерушалайме, во-первых, потому, что его опять трясла лихорадка, а во-вторых, он опасался за некоторых не в меру горячих командиров-эдомитян, которые выражали недовольство парфянами. Малейшая искра - и он бессмысленно лишился бы армии, которую так долго налаживал и выправлял…
Ещё больше пересудов было о том, что же на самом деле произошло во дворце сидонского царя? Увы, я не в состоянии ответить на этот вопрос. Могу только опровергнуть самые распространённые слухи. Конечно, ни Гиркан, ни Фасаэль не находились там под арестом; они могли уехать в любой момент, но тогда бы Антигон оказался единственной стороной на суде. Конечно, Антигон не мог сулить в качестве подарка царевичу ни пятьсот, ни пять тысяч девушек и жён из лучших иудейских семейств; эту сплетню распространяли сторонники Фасаэля и Ирода; впрочем, и они могли бы придумать что-нибудь поумнее; хотя, если разобраться, почему-то самые бездарные сплетни оказываются и самыми живучими.
И, конечно, Фасаэль не кончал с собой. С одной стороны, он был мужествен, с другой - богобоязнен. Фарисей до мозга костей, он верил в Страшный суд и дальнейшее воскрешение для жизни новой; в его глазах самоубийство, чем бы оно ни диктовалось, было величайшим грехом, закрывающим врата, ведущие к посмертному перерождению. Я думаю, слух о самоубийстве был пущен Антигоном или его подручными как последняя бессильная месть ему, несломленному…
Вы спросите: как же так, у всех этих событий был живой свидетель, почему не спросить его? Неужели он молчит? Нет, хуже: Гиркан не молчал: Гиркан рассказывал много, но каждый раз - разное. Он немного повредился умом, а главное, у него проявилась та же особенность личности, что привела к гибели его внучку, Мариамну: безудержное фантазирование и неумение отделить реальность от собственных фантазий.
Только отбрасывая невозможное, немыслимое, удаётся воссоздать тот день и час - во дворце, во внутреннем его дворике, под сенью пальм и фонтанов.
Антигон, взбешённый то ли общим упрямством, то ли каким-то замечанием Гиркана, бросился на старика (Гиркану недавно минуло восемьдесят лет), повалил его - и ножом ли, осколком мраморной столешницы ли, - отсёк ему оба уха. Фасаэль бросился на помощь к поверженному этнарху, но его заколол в спину один из охранников Антигона. Всё произошло так быстро, что охрана Фасаэля попросту не успела вмешаться…
В этот же день, ещё ничего не зная о происшедшем, а руководствуясь совсем другими соображениями, Ирод ушёл из Иерушалайма. Он увёл все свои войска, более семи тысяч пехотинцев и две тысячи всадников, забрал младшего брата Ферора, мать, невесту, мать невесты, жену и детей Фасаэля - и ещё несколько сотен горожан, по разным причинам опасавшимся гнева Антигона. Парфяне не мешали этому исходу, но разбойники Антигона попытались дать бой - и были разгромлены наголову. Это произошло совсем неподалёку от Иерушалайма, на той же дороге, по которой Ирод совсем недавно преследовал Феликса.
Впрочем, разбойники не отстали - однако, преследуя уходящую колонну, держались на почтительном удалении. Дойдя до Масады, Ирод занял эту крепость (припасы из которой не только не вывезли, но и пополнили; этим занимался другой его младший брат, Иосиф), расположил там семью, часть горожан, оставил сильный гарнизон под командованием Иосифа - а сам двинулся дальше, в родную Петру, рассчитывая там пополнить армию, установить отношения с парфянами - и триумфально вернуться в Иерушалайм.
Там, в Петре, его и настигла весть о смерти старшего брата, о низложении Гиркана (который, потеряв уши, уже не мог быть первосвященником, поскольку первосвященником может быть только муж безупречный) - и о том, что Антигон с соизволения парфянского правителя Пакора провозглашён царём иудейским.
И там же, в Петре, его в первый раз предали свои.
Было это так: эдомский царь Малх - разумеется, не тот Малх, которого убили якобы за покушение на Гиркана, но, как выяснилось, человек не менее гнусный - был должен покойному Антипатру и самому Ироду огромную сумму денег; он решил воспользоваться обстоятельствами и объявил Ироду, что имеет приказ от парфянских начальников (на самом деле никакого приказа у него не было), чтобы Ирода в город не пускать, денег ему не давать, а имущество его конфисковать. Его - да заодно и имущество всех прочих иудеев Эдома.
Первым побуждением Ирода было взять Петру штурмом. Но он поразмыслил и решил не рисковать. Он распустил большую часть своей армии по домам, наказав собраться по первому его зову, а сам с небольшим отрядом воинов и горожан бежал в Египет.
Ирод рассчитывал застать там Антония, но увы, Антоний уже отбыл в Рим - в Риме его ждали совершенно неотложные дела. Может быть, оно и к лучшему, поскольку Антоний воспламенился страстью к Клеопатре, египетской царице, дочери царя Птолемея Авлета и недавней возлюбленной Гая Юлия. Говорят, Клеопатра не была красива, но поражала мужчин живостью характера, умом и необыкновенной доброжелательностью. Она владела почти забытым ныне женским искусством занимать мужчин беседой - при том, что познания её были обширны и точны. Тётя Элишбет говорила мне, что когда-то во всём эллинском мире многих девочек специально обучали и риторике, и музыке, и стихосложению, и драматическому искусству, и истории - и многим другим умениям поддерживать к себе интерес. Но после кровопролитных греческих раздоров образование пришло в упадок, и более всего - образование женское. Многие эллинки и ныне не умеют читать, а считают на пальцах. В Иудее есть специальные храмовые школы для девочек, но там обучают другому. И только грубые римлянки, как ни странно, оказываются самыми грамотными…
Устоял ли Ирод перед очарованием Клеопатры, сказать трудно, а пожалуй, что и невозможно. Сам он говорил, что устоял - но тогда совсем непонятно, зачем она к нему приезжала впоследствии. Оронт полагал, что Ирода и Клеопатру связало глубокое чувство роковой неутолённой любви, и в особо трудный час один бросался на выручку другому, забывая обо всём. Но при этом Ирод любил и Антония…
Пробыв у Клеопатры около трёх седмиц, Ирод воспользовался её помощью, зафрахтовал небольшое торговое судно и ринулся в бурные зимние воды. У берегов Родоса судно налетело на камни; к счастью, люди спаслись, но Ирод потерял всё, что имел с собой. Кто знает, как повернулась бы судьба, но именно в это время и по схожей причине на острове оказались его друзья, Саппин и Птолемей; втроём они сумели изыскать достаточно средств, чтобы не только снарядить корабль, но и оказать помощь городу, страшно разорённому войной Антония и Октавиана с Кассием.
Друзья прибыли в Италию, в порт Брундизия. Там им стали известны подробности недавних трагических событий, а именно мятежа, поднятого женой Антония, Фульвией, и его младшим братом против Октавиана - и чуть было не состоявшейся войне самих Антония и Октавиана, с трудом разрешённой к миру стараниями легионеров-ветеранов; здесь, в Брундизии, и был подписан мир. Для закрепления мира Антоний женился на сестре Октавиана, Октавии; пять дней назад все они отправились в Рим праздновать успех дипломатии.
Ирод поспешил следом. Имело смысл ковать это железо, пока оно горячо.
Ирода Антоний принял в бане. Из бани Ирод вышел царём Иудеи - совершенно неожиданно для себя, поскольку знал щепетильность римлян в вопросах крови. Слушанья в Сенате были пустой формальностью. Впрочем, Ирод использовал трибуну Сената для того, чтобы показать себя лучшим другом Рима, чем ставленник Парфии Антигон, - и заодно донести до римлян свою версию произошедшего в саду дворца сидонского царя. Дворец превратился в тюрьму, безобразная драка - в хладнокровное подготовленное убийство (и хуже того: якобы к раненому и распростёртому на ложе скорби Фасаэлю ночью пробрался сам Антигон и под видом лекарства втёр в его раны яд), а парфяне предстали дураками и скаредами, продавшимися Антигону за жалкие тысячу талантов серебра и пятьсот женщин - причём ни то, ни другое им не досталось, поскольку Ирод сумел вывезти серебро и вывести женщин! И сейчас и серебро, и женщины хранятся в безопасном месте!
…Надо сказать, что место это назвать безопасным было трудно. Хотя Масада и неприступна снаружи, но в случае осады имела слабое место: в ней не было источников воды. Вода хранилась в огромных бассейнах и подземных цистернах, а попадала она туда только с небес; все кровли крепостных строений были оборудованы желобами и водостоками, чтобы ни одна капля не пропала даром. Для нормального гарнизона этой воды, запасённой в дождливые месяцы, хватало на весь год; но на этот раз в крепости скрылось больше тысячи человек; и дожди, как на зло, были скуднее обычных лет. Через три месяца началась жажда.
Иосиф оставил записки о той осаде, и однажды я их прочла. Было очень страшно читать, хотя он писал необыкновенно холодно и ровно. Может быть, поэтому и страшно. В некоторых подземных цистернах оставалась грязь - местами по пояс, местами по грудь, её вычерпывали и откидывали на простыни, чтобы хоть как-то отделить воду от гнили. В грязи копошились бледные черви. Каждому сидельцу крепости доставалась маленькая чашка вонючей слизистой жижи.
Начался мор. Гробницы скоро переполнились. Пришлось вырубать новые.
Через две седмицы сделали первую вылазку. Пошли днём, когда разбойники и солдаты Антигона разомлели от жары и спали. Некоторых убили, остальных отогнали - и опустошили придорожный источник, вычерпали до дна, таская воду в крепость за десять стадий кувшинами, мехами и даже корытами для омовений. И когда опомнившиеся разбойники вернулись, мало кто из воинов решился выпустить кувшин и взяться за меч…
Ещё через две седмицы вылазку попытались повторить, но безуспешно - их ждали. Да и в ложе источника разбойники побросали тела погибших.
Тогда в отчаянии Иосиф решил отправить две трети своих воинов под командованием Ферора прорываться в Эдом, в Петру, чтобы испросить подмогу. Он не знал, что эдомитяне уже предали и Ирода, и всех, кто были с ним. Самому Иосифу, Мариамне, другим родственникам Ирода, горожанам и последним воинам оставалось лишь ждать - и молиться о лёгкой смерти. Грязи в исчерпанных цистернах было уже ниже колена.
И вот когда готовы были открыть ворота и выпустить отряд, и закрыть ворота снова, - издали донёсся рокот. Небо над головами стремительно темнело и наполнялось тучами.
Прилетел дикий холодный ветер, хлынул дождь, сменившийся градом. Через несколько часов все бассейны и цистерны были полны, а дождь не прекращался. Дорога превратилась в реку, в которой тонули не успевшие убраться на возвышенность разбойники. Казалось, Бог не в силах был уже выносить злодеяния людей - и наслал новый потоп…
Всю ночь ливень хлестал изо всех сил; никто бы не удивился, обнаружив наутро вокруг сплошное море. Но нет: утром лёг густой непроглядный туман; ливень же сменился редким крупным дождём, словно капли падали с ветвей невидимых деревьев.
Масада вновь была неприступна.
Тем временем в Тир прибыла семья Антигона: жена и две дочери; одной было шесть лет, другой - двенадцать. Как звали жену царя и его младшую дочь, я помню не твёрдо; кажется, царицу звали Филона. Или Филомена. Младшая дочь умерла, и имя её стёрлось из моей памяти. Старшую дочь звали Антигоной, и вот этого я никогда не забуду.
Почему царь удалил их от себя, точно не известно. Ходили разные слухи. Думаю, он просто убрал их из очень опасного места, каким стал Иерушалайм, в сравнительно безопасное - Тир.
Очень скоро Дора и Филомена (пусть будет так) познакомились и подружились. Надо полагать, Дора в те дни очень не любила Ирода и выражала нелюбовь всячески. Получился странный союз: порочная последовательница Сафо, пьющая вино, сочиняющая возмутительные стихи и открыто живущая с чёрной рабыней, - и тихая богобоязненная царица, похожая на испуганного хомячка; казалось, что она никогда не снимает чёрный парик и золотую головную повязку.
Познакомились и Антипатр с Антигоной. Ему было шестнадцать, ей - только что исполнилось тринадцать. Рядом с бешеным Антипатром сама собой начинала дымиться и тлеть пакля; Антигона казалось тихой и кроткой, как голубка. Им хватило одного взгляда друг на друга…
Матери начали что-то подозревать и к чему-то подспудно готовиться, но тут пришла весть о том, что Рим признал царём иудейским не Антигона, а Ирода. Что произошло дальше, представить легко, а понять невозможно: дружба цариц немедленно превратилась в пылающую безудержную вражду, и вскоре пролилась кровь: племянник Доры при множестве свидетелей зарезал сводного брата Филомены - и бежал в Эдом. Дора почти не выходила из дому, опасаясь мстителей; ей было нечем заплатить отступного.
Антипатр и Антигона тайно обручились. Обряд произвёл местный левит Иешуа бар-Абба.
Конечно, это был не тот бар-Абба, с которым то ли по недоумению, то ли по чьему-то наущению вдруг стали кто перепутывать, а кто отождествлять моего брата, и который без малой к тому вины упокоился на площади перед царским дворцом, побитый сотнями камней, предназначенных совсем для другого - конечно, не тот, ведь между этими событиями прошло семьдесят лет; множество проповедников в те годы брали себе это имя, Сын Отца; и можно считать это просто совпадением…
Мне же видится в этом тонкая насмешка Предвечного.
На исходе зимы Ирод высадился в Сирии, в Птолемаиде. Армия его насчитывала четыреста человек, большей частью наёмников. Путь до Иерушалайма оказался долог и извилист: два года, двадцать два сражения и неисчислимое множество шагов. Он дважды подступался к Иерушалайму, но не решался на штурм; он снял осаду с Масады и поставил новую крепость, чтобы отрезать Иерушалайм от Иерихона; он загнал галилейских разбойников в пещеры и удушил их там дымом огромных костров; он разгромил парфян в Самосате и соединился с Антонием как войском, так и телом, и уже не разлучался с ним до самого взятия Иерушалайма и даже какое-то время после; он потерял в битве брата Иосифа и обвенчался с Мариамной…
Последняя битва за Иерушалайм длилась полгода. Пролилось столько крови, сколько не проливалось никогда ранее. Ирод много раз обращался к Антигону, умоляя того отречься и обещая милость и почести, и отправлял жертвенных животных в Храм, но битва продолжалось. Сколько пало людей, не знает никто. Говорят, что двести тысяч.
Когда Антигона, закованного в цепи, привели к Ироду, тот не стал с ним разговаривать, а лишь послал за прибором для омовения рук, горячей водой, щёлоком, скребком и полотенцем. И потом, когда низложенного царя, последнего Маккаби, вели по улицам Иерушалайма, на шее его висела дощечка с надписью: «Евреи! Кровь ваша на нём».
Месяц спустя Антигона казнили в Антиохии: задушили или отрубили голову: разные говорят разное. Узнав об этом, дочь его Антигона родила мёртвого ребёнка. Она уже была обвенчана с Антипатром и жила в его доме. Сестра её недавно умерла от крупа, а мать пропала бесследно. Тогда многие так пропадали.
А ещё через год - нет, больше; наверное, через полтора с лишним года - Ирод обвенчался с Мариамной. Кто-то яростно доказывал мне, что он перед этим развёлся с Дорой, но Оронт считал, что нет, и я скорее склонна верить ему - даже если он говорит один против всего мира.
Оронт держал в своих тонких пальцах слишком много нитей…
Я утомила вас своим долгим рассказом о старом - нет, тогда ещё молодом! - Ироде и его семействе? Но что делать, без этой истории остальной рассказ мой будет просто непонятен…
Когда Дебору устроили спать на широкой египетской кровати, согрев ей постель медными грелками, полными горячей воды, и укрыв бедняжку семью согдийскими покрывалами из тончайшей шелковистой шерсти, и когда она уснула - уснула и ещё вздрагивала во сне, будто убегала от кого-то, и глаза её метались под веками, - Оронт поманил тётю Элишбет и Мирьям из спальни, и они все вернулись в большую комнату. Тётя Элишбет позвала Мафная, тот принёс жаровню с углями и молча исчез; тут же прибежала кухарка и стала накрывать на стол, но Оронт сказал ей: «Повремени». Он только выпил бокал крепкого финикового вина, которое привозят из Междуречья.
Женщины молчали.
- Будет так, - сказал наконец Оронт. - Дебора родит через два месяца. На днях, Элишбет, ты купишь рабыню, очень похожую на неё. Будешь посылать её на рынок и по разным другим делам. Себе начнёшь подкладывать подушки на живот… Когда девочка родит, все будут знать, что родила ты. Такое вот случится чудо… Потом Дебора будет жить у тебя столько, сколько понадобится. Она рабыня сейчас и рабыней останется, но ты будешь добра с нею - строга, но добра… Звёзды говорят мне, что родится мальчик. Но если и девочка… это ничего не значит. Ты будешь растить ребёнка как своего. Год, или пять лет, или десять. Или пока он не вырастет. Не знаю. Столько, сколько придётся. Потом, когда настанет время, я скажу тебе, что надо будет сделать. И ты это сделаешь.
Тётя Элишбет помолчала.
- Мать - рабыня. Я могу узнать, кто его отец?
Теперь помолчал Оронт.
- Об этом будет знать твой муж, Зекхарья. И уже он будет решать, сказать тебе или нет. Может быть, лучше тебе этого не знать. Не потому, что я тебе не доверяю… наоборот. Ты же понимаешь, что я тебе доверю бесконечно. Я тебе доверяю, может быть, самую большую ценность в этом проклятом мире. Но я просто хочу отвести недобрый глаз. А он будет на вас смотреть. Он будет вас искать…
- Я, кажется, знаю имя этого недоброго глаза, - тихо и медленно произнесла тётя Элишбет. Она наклонилась к уху Оронта и шепнула ему это зловещее имя.
Оронт отстранился от неё, посмотрел пристально.
- Ты умна, Элишбет, - сказал он наконец. - Я не ошибся в тебе.
Он не ошибся. Тётя Элишбет была действительно умна. Потом она разыграла всё, как в греческом театроне. Публика ахала, плакала, восхищалась, замирала в ожидании - и в финале разразилась аплодисментами…
Но это я забегаю вперёд.
- А теперь ты слушай меня, девочка, - Оронт повернулся к Мирьям. - Ты ведь уже что-то начинаешь понимать? Так вот: тебе предстоит то же самое.
- Что? - вздрогнула Мирьям.
- Скоро ты начнёшь изображать, что понесла от своего мужа. Вам придётся поторопится со свадьбой. Когда придёт время, я вот так же приеду к вам…
- И когда же? - только это и спросила Мирьям.
- Ребёнок родится через семь месяцев, - сказал Оронт. - Ещё есть срок, чтобы приготовиться. Должен тебя огорчить, тебе придётся до тех пор воздержаться от супружеских радостей. Потому что…
- Я понимаю, - сказала Мирьям. - И мне ты тоже не скажешь, кто отец моего будущего дитя?
- Твой муж будет это знать. И кто мать, и кто отец. Он и решит, сообщать ли тебе - и в какой должный срок сообщать. Пусть пока знает он один. Мужчины, видишь ли, менее прозрачны для волховства…
- Ты видел моего обручённого мужа? - спросила Мирьям.
- Я видел его вчера и говорил с ним. Скоро он заберёт тебя в свой дом в Еммаусе… А вот теперь, - он повернулся к тёте Элишбет, - вели подать на стол.
Тётя позвонила в колоколец.
Имя, которое тётя Элишбет прошептала на ухо Оронту, было такое: Антигона. Но прежде чем я объясню, чем страшна была эта женщина, мне придётся закончить историю царя Ирода и его девяти жён.
Итак, после свадьбы Ирода и Мариамны прошло два года, и можно было наконец сказать, что воцарился мир на земле. Ирод смог надолго оставить седло и боевую колесницу. Один за другим у Мариамны родились два прекрасных сына - Александр и Аристобул, названные так в честь недавно умерших двоюродного и родного братьев Мариамны; и если смерть первого не вызвала никаких пересудов, юноша тихо угас от ран, полученных в боях, то вокруг кончины Аристобула ходило много странных и диких слухов. Совсем ещё молодой человек, он был назначен Иродом первосвященником взамен многомудрого, но тяжёлого и неуступчивого Ананила, сразу после взятия Иерушалайма призванного из Бабилонии на место старого Гиркана, который мало что заговаривался, так и лишён был обоих ушей; а человек с увечьем не может занимать этот пост, как бы учён и мудр ни был. Но Ананил не ужился с Иродом и был отставлен; на место его заступил Аристобул - и не прошло и года, как он утонул, купаясь на мелком месте в компании знатной молодёжи. Всем тут же стало ясно, что виноват Ирод: он-де избавился от последнего мужчины из рода Маккаби. Об этом разве что не кричали ярмарочные глашатаи…
Понятно, что это глупость. Таково мнение толпы, а толпа глупа всегда. У неё есть утробная мудрость, как у египетского крокодила, и есть злобность, но ума - нет, ума нет.
Если не считать этого неприятного обстоятельства, в остальном - жизнь Ирода и Мариамны протекала счастливо. И кабы бы не её мать, Ирод жил бы в Элизии. А так… Ну, скажем: он довольно часто наведывался в Элизий.
Александра, дочь Гиркана и мать Мариамны, была хитра не по разуму. Кроме того, она была типичной еврейской матерью в наихудшем смысле этого слова. Ей никак не удавалось смириться с мыслью, что дети её выросли и готовы жить сами по себе, руководствуясь своим умом и здравым смыслом; и если у Мариамны со здравым смыслом имелись расхождения, то Аристобул, напротив, во всех своих начинаниях руководствовался только им. Кроме того, несмотря на молодость, он был необыкновенно образован - и выделялся этим не только среди сверстников, что было бы не так удивительно, но и среди убелённых сединами мужей Книги; однако, в отличие от многих из них, образование его не ограничивалось только еврейским Законом (который можно изучать вглубь до абсолютной бесконечности), он был силён и в греческой философии, и в римском искусстве государства. Ах, если бы Аристобул остался жив, - каким сильным, каким мудрым помощником он сделался бы для Ирода, который видел своё царство единой мощной многоплеменной веротерпимой страной…
Но Аристобул погиб. И тут же стали распространяться слухи о том, что именно Ирод и убил молодого первосвященника. И действительно - а кто же ещё?
Толпа, толпа… Ты безголова, толпа. Ты ничего не понимаешь.
Так вот, Александра громко и бессмысленно квохтала над своими детьми, особенно над сыном. Она дошла до того, что отправила несколько писем Клеопатре, просясь в Египет в убежище - вместе с сыном, разумеется: де, только в Александрии с её лицеями и библиотеками он может продолжать свои учёные занятия, а без матери он и дня не проживёт, ибо не приспособлен; ну и так далее. Клеопатра сумела как-то утешить её, вместе с тем отказав, а Ирод не нашёл ничего лучшего, как посмеяться над тёщей. С этого момента он был обречён на самое страшное несчастье.
Вы поняли уже, чьи люди распускали слухи после несчастной гибели Аристобула?…
Говорят, кстати, что возвышением своим Аристобул косвенно обязан и Антонию. Один из любовников Антония, женоподобный Деллий, увидел однажды Мариамну и Аристобула рядом и восхитился их красотой. Не смея всё же обращать взгляд на жену царя, он всё своё внимание предложил её невинному брату, долгое время даже не понимавшему, что происходит. Обманом и посулами он выманил у глупой и честолюбивой Александры позволение сделать живописный портрет Аристобула - и хотя это было действие вопреки Закону, Александра такое позволение дала. Деллий отправил портрет Антонию с приложением письма, в котором описывал все достоинства юноши. Узнав об этом, Ирод всё очень быстро понял - и принял те меры, какие мог принять, не раня самолюбия своего могущественного патрона и любовника…
Увы, всё кончилось плохо, ведь самые лучшие покидают нас раньше и охотнее, чем прочие. Говорят, что такова божья справедливость.
Что же тогда я? И перед кем мои грехи, и каковы они?
Но продолжим.
В те годы в Иерушалайме проживали два брата-близнеца, Яшем и Ишмаэль. Род их я называть не буду, дабы не бесчестить многих достойных. При царе Антигоне они пострадали (хотя есть те, кто говорит, что осуждены они были за клевету, возводимую ими на честных людей), а потом, когда Ирод подступил к городу, поддержали Шемайю…
Я, кажется, забыла упомянуть об этом удивительном человеке: когда Ирод предстал перед синедрионом, Шемайя был единственным, кто смело перед людьми обвинил его в убийствах и измене; он же впоследствии был единственным из высокопоставленных людей Иерушалайма, кто призывал народ не противиться Ироду и открыть ворота. За непреклонную честность и за бесстрашие Шемайя был обласкан Иродом и доживал свой век в гордости и достатке.
Яшем же и Ишмаэль оказались обиженными. Ишмаэль какое-то время назад сватался к Мариамне, и Гиркан поначалу пообещал ему своё согласие, но в последний момент передумал, сочтя, что Ирод будет куда лучшей партией. Яшем по только ему известным причинам (скорее всего потому, что он владел самой большой конюшней в Иудее), рассчитывал на пост командующего конницей. Ирод отказал: командующий конницей у него уже был. Не совладав с обескураживающей действительностью, братья решили её подправить по своему разумению.
Конницей Ирода - организованной, как и вся его армия, по римскому образцу - командовал Кенас, эдомитянин, человек не великой знатности, но умелый и твёрдый воин. Ирод целиком и полностью доверял ему. Именно этого человека Яшем и Ишмаэль решили использовать как орудие своего коварного замысла.
Антоний как раз вернулся из тяжёлого и не слишком удачного похода через Армению в северную Парфию - и, не заезжая в Рим (отношения его с Октавианом становились всё хуже, причём без каких бы то ни было к тому оснований; они просто не переносили друг друга), отправился в Египет. Туда же он вызвал Ирода, своего самого сильного союзника, дабы договориться о дальнейших действиях.
Ирод отправился на эту встречу, прихватив с собой молодую жену, а вот что произошло дальше, я знаю от слишком многих, и все говорят разное. В общем, вышло так, что после долгих переговоров он отправил Мариамну обратно сушей, а сам доверил себя неверному морю. Как правило, морской путь быстрее двукратно и более; здесь же вышло так, что караван уже прибыл, а о кораблях ничего не было слышно. Встречный ветер задержал их прибытие почти на четыре дня. По крайней мере, так было объявлено.
Мариамна буквально на крыльях примчалась в летний дворец, расположенный поблизости от прибрежного городка Япу, где Ирод предпочитал держать свой маленький флот; более старый и куда более удобный порт, Стратонову Башню, Ирод в ту пору недолюбливал - скорее всего, из-за удалённости его от Иерушалайма. Впрочем, прошло время, и он переменил своё мнение и построил на том месте самый роскошный из своих городов, Кесарию Морскую; Япу же постепенно впала в ничтожество. Однако в описываемое время это был хоть и маленький, но оживлённый и гордый своею честью городок.
Итак, повторяю, Мариамна примчалась, а о кораблях ничего не было слышно. Её утешали и укрепляли, как могли. Это море, говорили ей, морская стихия; там никогда нельзя ничего знать точно. Она верила, но металась. Япу был прибрежным городом; здесь - как бы нечаянно, незаметно для себя - поклонялись заодно и греческому морскому богу. Устроили игры: будто для увеселения, на деле же - в его честь. Соревновались многие, всех превзошли Кенас и Яшем. На пиру в честь победителей вдруг появился Ирод: корабли прибыли невредимыми. Пир возобновился, вновь подали вина. Что вышло дальше, сказать трудно, поскольку трезвых свидетелей не нашлось. Будто бы повздорили Кенас и Ишмаэль, их стали разнимать, и вспыливший Кенас ранил кинжалом финикийца-кормчего, который попытался встать между дерущимися. Тут же появился Ирод - и перед ним Яшем принялся преувеличенно выгораживать Кенаса, которому за последнее время сделался чуть ли не лучшим другом и названным братом. Надо сказать, что Яшем пользовался славой грубияна и в то же время честного малого, у которого что на уме, то на языке; он сам придумал себе этот образ и тщательно его оберегал. Я старый солдат, говорил он, хотя никогда солдатом не был. Но ему верили, настолько убедительно он лгал глазами.
Заступничество Яшема, разумеется, сильно повредило Кенасу - Ирод решил, что Яшем столь яростен и неловок в выгораживании друга лишь потому, что вынужден кривить душой; а следовательно, Кенас виновен. И он сделал одну из первых своих ошибок - ну, не совсем первых, а первых из тех, которые произошли из-за его излишней доверчивости; он так до конца жизни и не научился разбираться в подлых людях, проникать до смрадных глубин их мерзости - поскольку сам таким не был и просто никогда не мог поставить себя на место подлого человека. Итак, Ирод сместил Кенаса и назначил на его место другого эдомитянина, имя которого я никак не могу вспомнить.
Яшем пришёл в ярость, что план его удался лишь частично, но виду не показал. Он спрятал от людей совершенно убитого горем и стыдом Кенаса, дал ему выплакаться, а потом в разговорах как бы между прочим втравил в его голову мысль искать милости Ирода через Мариамну - она-де добра, великодушна и справедлива. Одно семя было брошено; теперь следовало бросать другое…
Но тут произошли драматические события: неприязнь между Антонием и Октавианом перешла все возможные пределы, и началась война. Я не готова утверждать, что дело только в неприязни - скорее, сказывалось неумение одного и нежелание другого улаживать конфликты к обоюдной выгоде. Кроме того, Антоний стремительно богател - Октавиан беднел; Антоний покорил Армению и налаживал отношения с Парфией - Октавиан понимал, что это для него смерть. Эта война просто не могла не разразиться… Но я категорически не согласна с тем, что в ней хоть сколько-нибудь виновата Клеопатра. Ей-то как раз был нужен мир, и чем дольше, тем лучше: благодаря миру, а не войне Египет укреплялся и прирастал землями. Просто мужчины, если есть хоть малейшая возможность, в своих грехах и промахах обязательно обвинят женщину. Я знаю.
Антоний и Клеопатра проиграли войну и спустя полгода покончили с собой в своём дворце. Об этой двойной смерти ходит много легенд, от возвышающих до оскорбительных, и я не буду их приводить здесь - за исключением одной. Будто бы тела Антония и Клеопатры сожгли в малом саду дворца, а головы увезли в Рим и там из черепов сделали два магических кубка, один из которых Октавиан подарил свой матери, которая долгие годы была любовницей Антония (и не исключено, что именно Антоний был настоящим отцом Октавиана), а второй - своей сестре, которая была женой Антония всё то время, которое он прожил с Клеопатрой, но имела сына от своего родного брата.
Это Рим. Это властелины нашего мира. И боги у них такие же, как они сами…
Ирод со своей армией в войне не участвовал, но обильно снабжал легионы Октавиана всем, чем можно, и даже больше. Октавиан писал потом, что не помнит другого столь же лёгкого и приятного похода.
Какими именно намёками Яшем навёл Ирода на мысль о возможной неверности Мариамны, мы, конечно, никогда не узнаем, разве что фарисеи правы и всем нам суждено пережить второе рождение и быть публично судимыми за всё содеянное нами. Как назло, в то же самое время произошёл ещё один неприятный случай: телохранитель Мариамны, Соэм, проговорился ей, что Ирод, собираясь ехать на Родос предъявлять свою верность Октавиану, новому земному воплощению Кесаря, велел в том случае, если не вернётся, убить Мариамну и её мать - незаметно и безболезненно. Это было в каком-то смысле разумно и оправдано: тогда никто не мог бы взять Мариамну в жёны, через это сделаться царём - и навсегда закрыть дорогу к престолу сыновьям Ирода: Александру, Аристобулу и Антипатру. Возможно, этим узурпатором Ирод видел последнего из своих братьев, Ферора; возможно также, что медленный яд Яшема, вливаемый ему в ухо, уже действовал, и претендентом на своё место в постели Мариамны Ирод видел Кенаса, о котором Мариамна столько раз просила его; возможно всё.
Так вот, возвращаясь к Соэму и его неосторожной речи: будь Мариамна одна, я думаю, она всё поняла бы правильно, - но мать её, Александра, пришла в панический ужас и сумела-таки смутить и дочь. Более того, она смутила и отца, всё более терявшего память о настоящем; и конечно, по её наущению Гиркан написал изменническое письмо царю Малху, - тому самому, прогнавшему Ирода от Петры в пустыню. Гонец, которому поручено было письмо доставить, показал его сначала царю. Гиркан предстал перед синедрионом и был единогласно приговорён к смерти; казни он, однако, не дождался и умер в тюрьме. Был то милосердный сок аконита, подушка на лицо, или же просто старое сердце не выдержало, продолжает быть тайной.
Говорят, что в связи с этим случаем Ирод казнил мужа своей сестры Шломит, Иосифа - якобы это он, а не Соэм, рассказал всё Мариамне, с которой спал. Это вымысел и смешение. Первый муж Шломит, Иосиф бен-Йегуда, один из самых доверенных людей Ирода, помогший ему собрать и содержать армию в годы войны с Антигоном, много раньше умер от опухоли в горле, - а в описываемое время Шломит уже четыре года была несчастливо замужем за Астабаном, таким же, как когда-то Антипатр, эдомским царём без царства; он командовал иерушалаймской городской стражей, а потом - всеми городскими стражами царства; вернувшись, Ирод назначил его на место Малха, а через скорое время казнил за измену. Но вот получается, что кто-то назвал Ирода виновным в смерти Иосифа - и люди подхватили…
Итак, когда Ирод, ликуя, вернулся с Родоса, где его принимал Октавиан, с подтверждением своих прав на престол и уверениями в вечной дружбе (это было ещё до гибели Антония и Клеопатры, как раз между битвой при Акции и походом Октавиана в Египет), Мариамна встретила его холодно и отрешённо; она месяц назад родила пятого ребёнка, девочку, роды были тяжёлыми, и у женщин после такого иногда случаются перемены настроения. Но мужчинам этого не объяснить. Ирод долго не мог понять причин охлаждения к нему; здесь вновь как бы случайно подвернулся Яшем. Помня о том, что Яшем был соратником славного Шемайи, и обманувшись его показной честностью, Ирод назначил этого негодяя начальником тайных соглядатаев, которыми вынужден был насыщать и Иерушалайм, и всё царство. Одним из первых поручений, данных Яшему, было разузнать о возможных тайных посещениях царицы кем-то посторонним…
- Что происходит на свете, описывается потом в книгах. А что написано в книгах, то происходит потом с нами и вокруг нас, - говорил Оронт, глядя в огонь жаровни; светильники потушили, чтобы не метались, привлекая нечистых, тени. В пальцах прорицатель крутил бокал из зелёного кипрского стекла - пузатый, низкий, с серебряным ободом, на котором вычеканены были заклинания, защищающие от козней Ангрихона, демона лихорадки. Бокал был давно пуст. - Бог не слышит речей, потому что мы непрерывно галдим, но охотно читает написанное и иногда по написанному поступает. Нужно лишь писать так, чтобы он увлёкся чтением и забыл о своём обещании не вмешиваться в дела наши. Потому-то всегда и повторяется то, что было прежде - повторяется, но иначе, в других странах и других лицах. И ничего нельзя скрыть навсегда, а только на время. Всё сущее сохранится - в орнаментах, страхах, тенях, приметах; в форме облаков, расположении звёзд, полёте птиц; в судьбах сильных и жалобах слабых; в плаче сирот и вдов…
Ветер шумел ветвями снаружи дома и шевелил тяжёлые занавесы внутри него.
Отдав это поручение, Ирод разгневался на весь мир, хотя винить должен был только себя. Не в силах сопротивляться гневу и не имея на ком его выместить, он заболел и несколько дней пролежал в жару. Мариамна помнила, что среди её приданного есть древнее Бабилонское головное покрывало с письменами, запрещающими Ангрихону и другим демонам болезней и зла творить своё непотребство; она бросилась его искать - и не нашла. Очнувшись, Ирод вдруг и сам попросил принести чудесное покрывало, ибо в бреду ему было видение: он, мёртвый, стоит у стены, увитой плющом; с головы его медленно сползает это самое покрывало, а рука выводит на стене неведомые огненные буквы, отдалённо похожие на латинские. И он знает, что, когда упадёт покрывало, он увидит себя и умрёт уже наяву, но зато в момент смерти поймёт написанное…
Он совершил немыслимое усилие и проснулся. Буквы ещё долго стояли в глазах.
Мариамна снова приказала перерыть все вещи, но чудесное покрывало исчезло, как будто его никогда и не было на свете.
Что ж. Ирод выздоровел и смягчился сердцем, хотя так и не узнал собственного пророчества. Мариамна тоже смягчилась сердцем и согласилась на удаление Александры из столицы. Наверное, это на некоторое время отсрочило гибель злобной старухи, потому что уже тогда Яшем представил Ироду изменнические письма Александры к Малху - но Ирод от них отмахнулся, справедливо полагая, что мужчине нет чести враждовать с полубезумной стервой и что ради мира в доме можно сквозь пальцы смотреть даже на государственную измену… Малху же эти письма стоили головы.
Яшем вскоре раскрыл ещё один заговор: сменивший царя Малха царь Астабан (женатый, как я уже упоминала, на единственной сестре Ирода, Шломит) скрывает в Хевроне двух мужей из рода Маккаби, намереваясь восстановить прежнюю династию в обмен на полную независимость Эдома. Это потом подтвердила и Шломит - впрочем, ей вряд ли можно доверять свидетельствовать, поскольку она ненавидела своего мужа такой холодной нечеловеческой ненавистью, что все приходили в недоумение: что надо сделать с женщиной, чтобы заслужить такое? Ответа не знал никто.
Мужья эти, Гешем и Ахирам, из рода Иоханана, действительно были последними Маккаби. Мастера-горшечники, они не помышляли о престоле и тихо жили себе в Хевроне, куда в своё время - сразу после воцарения - Ирод их и сослал, да и забыл о них там. Соглядатаи Яшема сумели сначала братьев рассорить - чтобы они не разговаривали друг с другом и не могли понять, что происходит, - а потом обманули, запутали и подкупили обоих, чтобы те дали показания против Астабана - о его якобы злоумышлениях. Но всё было подстроено так хитро, что из этих показаний, данных порознь, вместе составлялось показание и об измене самих братьев…
На место казнённого Астабана начальником над городскими стражами царства пришёл брат Яшема, Ишмаэль. Яшем же ещё более возвысился в глазах царя.
Говорят, Астабан так и не понял, за что же его казнили - надёжнее его не было слуги и друга у Ирода. А Гешем и Ахирам лишь горько плакали и проклинали обманщиков.
Это произошло ровно, день в день, на шестнадцатый год воцарения Ирода.
В это же время или чуть раньше бродячий торговец пришёл к жене Кенаса и продал ей почти за бесценок несколько старинных вещей - в том числе и Бабилонское головное покрывало с замысловатым орнаментом. Жена Кенаса из-за болезни ног не выходила из дому и, чтобы хоть как-то себя занять, неистово предавалась рукоделию - а потом щедро раздавала то, что сделала. Во многих семьях были вещи, вышедшие из-под её рук. И у мамы был среброшитый пояс с лазоревыми кистями, я очень хорошо помню его…
Жену Кенаса звали Фамна.
Фамна восхитилась старинным бабилонским узором и скопировала его для оторочки нового плаща, который вышивала мужу. Мариамна как раз уговорила наконец Ирода вернуть Кенаса на службу, на место, утерянное им из-за пустяка, из-за глупой пьяной ссоры и неопасного пореза. А ведь сейчас, когда мир шатается (а Ироду достались многие земли, доселе принадлежавшие Клеопатре, и соседи были этим очень недовольны), опытный начальник конницы должен быть на своём месте, а не пропадать в греческих гимнасиях…
Кенас пришёл на встречу с царём в новом плаще. Ирод сразу узнал орнамент. Он изменился в лице, пообещал Кенасу, что всё будет так, как должно быть, и отпустил его.
Дальше произошло что-то не до конца известное. Кенас бросился домой, а потом - на поиски Яшема. Но вместо Яшема ему подвернулся Ишмаэль - напомню, с Яшемом они были братьями-близнецами. Кенас заколол Ишмаэля, но и сам был ранен. Яшем, узнав об этом, попытался скрыться, но стражники Ишмаэля его схватили. События происходили именно так и именно в такой последовательности, но почему они так происходили, какие колёсики за какие зубчики цепляли, я не знаю.
Это происходило вне дворца. А во дворце разворачивалась трагедия. Подозрения Ирода относительно измены Мариамны вдруг подтвердились так прямо и так грубо! Он попытался добиться от неё признания - и, к сожалению, не поверил оправданиям, поскольку и подозрения, и улики укладывались в стройную картину, а всё, что в картину не укладывалось, Ирод посчитал наглой, в глаза, ложью. И он убил Мариамну - будучи в горе и в ярости и ничего не понимая из того, что делает. Он несколько дней носил её труп на руках…
Потом её всё-таки отняли у него.
Яшем на допросе сказал, что хотел лишь добиться развода царя с Мариамной - с тем, чтобы Ишмаэль женился на ней некоторое время спустя. А проклятый Кенас испортил такой замечательный план.
Синедрион приговорил Яшема к смерти, но Ирод помиловал его, заменив казнь тюрьмой. Это была мокрая подземная тюрьма в Суккоте. Там через год Яшем и испустил дух, заживо пожираемый червями.
Кенас снова стал начальником конницы. Он славно служил царю и умер в седле.
Иосиф приехал на следующий день, ближе к закату, в новой крытой повозке, запряжённой двумя белыми мулами.
- Жена моя, - он склонился над Мирьям, как будто хотел закрыть её собой от всех бед мира. - Прости, что я не сумел тебя оберечь. Жребий пал на нас…
- Это не страшно, - сказала Мирьям, улыбаясь. - Это счастливый жребий. Я знаю.
И она сделала всё, чтобы сбылось по слову её.
Иосиф хотел, чтобы обвенчал их Зекхарья, но с Зекхарьей случилась беда: он онемел, а руку его, когда он пытался что-то написать, сжимал болезненный спазм. Что произошло, у него так и не удалось выяснить, и среди священников, особенно провинциальных, ходили самые дикие слухи. Якобы Зекхарья, оставшись один в храме, увидел нечто настолько непотребное, что Всевышний запечатал ему уста. Якобы пол и колонны испещрены были отпечатками ослиных копыт, а воздух пропитан нестерпимым зловонием. И якобы… впрочем, зачем повторять чужие глупости? Просто по наущению Оронта Зекхарья постарался привлечь к себе общее внимание - подобно тому, как базарный чародей величественно вздымает вверх руку, дабы никто не заметил, что другой рукой он вытаскивает из-за пазухи голубя. О, о-о! - великое чудо случилось с Зекхарьей - Господь коснулся его уст! Что же удивительного в том, что чудо случилось и с его женой, доселе бездетной и понёсшей в тридцать четыре года? Ангел всегда слетает дважды, а подобное тянется к подобному…
Так что обвенчались Иосиф и Мирьям в скромной книште, или по-гречески синагоге, Еммауса, и на свадебном пиру у них было немного гостей. Малое время спустя Иосиф нанял служанку, пожилую свободнорождённую женщину из города Магадан, того, который стоит на границе Египта и страны Куш. Женщина носила мужское имя Эфер, что значит «газель», и сама была похожа на воина пустыни: коричневое удлинённое сухое лицо, орлиный нос, белые волосы, которые она собирала в пук на темени, и зоркие жёлтые глаза. Она умерла, когда мне было шестнадцать лет, и я до сих пор очень хорошо её помню. Муж её, Шимон, мастер колодцев и каналов, работал у Оронта в саду, и ему помогали две их дочери, Ханна и Фамарь. Муж и старшая дочь погибли в страшные времена мятежа Архелая, которые наступят уже совсем скоро, а младшая, Ханна, вышла замуж за финикийского купца, чтущего Закон, и в один год с моим рождением родила дочь, которую назвала Мирьям, но по обычаю города Сидона произносила на греческий манер: Мария.
Думаю, понятно всем, что Эфер нам послал Оронт. Она научила маму изображать беременную, подсказывала, что носить, как ходить и о чём говорить.
Настала середина лета, и широко разнеслась весть о рождении у тёти Элишбет сына. Его назвали Иоханан.
Но вернёмся к царю Ироду, который как раз в эти дни начал чувствовать себя скверно. Томила жажда, и несильные, но изнуряющее-долгие потуги заставляли его подолгу проводить время в отхожем чулане. Увы, Оронт числился узником и пребывал то ли в башне в Антонионе, в светлом и просторном застенке, то ли в Александрионе, в тюрьме похуже, его-де перевели, чтобы освободить помещение для Антипатра, - то ли где-то ещё; на самом деле он жил в Иерушалайме, на постоялом дворе, и считался сабейским заклинателем змей. Увы, если бы Оронт был рядом с Иродом, он наверняка распознал бы первые признаки отравления мякотью индийского ореха (того самого, который нельзя есть сырым, а нужно только варить) - и, очень вероятно, сумел бы помочь. Но именно поэтому Оронта и удалили из дворца…
Ночами Ирод не спал и всё время мёрз. Обильно потела шея и грудь, от тела исходил запах мокрых лежалых перьев. Иногда он погружался в полубред и видел себя молодым.
Два года после смерти Мариамны он прожил вообще без женщин, просто забыв про них. Сестра его Шломит даже пыталась предложить ему себя, по примеру египетских цариц и царей, но он равнодушно отверг её - сумев, впрочем, не обидеть.
Возможно, Ироду было просто не до утех. Небывалая засуха поразила все земли от Индии до Сиренаики и от Галлии до страны Куш. В Галилее пшеница уродилась меньше, чем сам-три - вместо обычного сам-десять; во всех прочих областях урожая не было совсем. И даже в Египте, этой житнице Ойкумены, намолот упал на четверть. Наместником Египта в ту пору был Петроний, известный своим любостяжательством. Ирод собрал все свои драгоценности, камни отделил, а золото переплавил - и отвёз всё это Петронию, и вручил сам, своими руками. За это он получил право купить пшеницу по огромной цене - но зато в первую очередь.
Он раздавал её народу, как величайшую ценность, едва ли не сам проверяя списки и из своих рук отсыпая меры. Многие хитрые, кто хотел урвать из запасов, были убиты нещадно, и весовщик, пойманный с горстью зёрен в кошеле, отправлялся ломать камни. Оделены были и здоровые - большей мерой, чтобы могли работать, и больные и старые - меньшей, но такой, чтобы не умереть; часть пшеницы он послал в Сирию как семена для посевов - в обмен на шерсть и овчины для тёплой одежды; это раздавалось даром. Он кормил свой народ и держал его в тепле, сколь это было возможно, и только благодаря его заботе ту зиму пережили те, кто пережил - а кто не пережил, так в том вина не царя. Чума медленно и чадно горела во многих городах, и к весне остались безлюдными Тифон и Фаратон в Самарии, Лод, Гофна, Меранот, Мицпа, Геба, Азмабет в Иудее, Элам и Небо в Эдоме - и это только те, что я помню…
И дом Ирода не миновала чума: умер младший сын Мариамны, Ферор. А у государственного управителя, Птолемея Самарского, чума забрала всю семью: жену и семерых детей…
Весной царь разослал всех, кто мог держать мотыгу, возделывать землю, и многие земли были подняты заново, а то и впервые. Семян едва хватило для такого посева - но урожай отдал всё сторицей, и можно было не только напитать себя, но и помочь соседям. Никто из тех, кто просил помощи, не получил отказа. За голодную зиму и за следующий трудный год Ирод раздал больше ста тысяч медимнов (то есть две тысячи телег, запряжённых волами) зерна иноземцам и больше восьмисот тысяч - своему народу.
Даже самые яростные враги его вынуждены были сквозь зубовный скрежет цедить ему скупые хвалы; простые же люди не скрывали своей любви, и если бы Господь действительно слышал наши молитвы, Ирод при жизни был бы взят на небо…
Но это длилось недолго, сытость памяти не подруга. Скоро снова со всех сторон стало раздаваться змеиное шипение.
Дело в том, что Ирод, изыскивая, с одной стороны, расположение римлян, а с другой - желая привлечь в Иудею язычников самаритян и филистимлян: купцов, ремесленников, строителей дорог, - стал мягко, но решительно ограничивать власть кохенов в миру. Вначале у них было отнято право судить, если провинность не касалась вопросов веры; потом язычникам разрешили воздвигать - правда, вдали от стен городов - храмы своих богов; наконец в тот год, когда казнены были Гешем и Ахирам, он велел построить в самом Иерушалайме театрон, а рядом с городом - стадион, тот самый, который в дни его смерти обратился в гигантскую тюрьму - и только чудом не сделался местом чудовищного кровопролития. Там Ирод велел проводить подобие греческих Олимпиад, Аттические игры, приуроченные к годовщине победы при Акции. Проводились состязания борцов, кулачных бойцов, бегунов, метателей, гонки колесниц - одиночек, пар и квадриг, - а также диспуты поэтов, музыкантов и танцоров. Игры эти поводились раз в пять лет, и тогда Иерушалайм и его окрестности становились сугубым Бабилоном, полным язычников и нечестивцев, собравшихся со всей Ойкумены. Слава Ирода как покровителя игр разнеслась, и однажды греки пригласили его председательствовать на их Олимпиаде, и он председательствовал на этом непотребном зрелище, на главном жертвоприношении ложным чужим богам - ибо именно так сами греки объясняют свои олимпиады.
А тогда на новом стадионе, на первых же Аттических Играх, Ирода попытались убить - тем же манером, как римляне убили Гая Юлия: много мужчин с кинжалами, и каждый наносит по удару… Впрочем, Оронт подозревал, что это покушение было подстроено через подставных лиц Яшемом, который таким способом хотел и расквитаться с давними врагами, и укрепить своё положение. Это ему полностью удалось: двенадцать юношей из хороших семей были казнены, Яшем удостоился почестей и наград, Ирод же услышал от подсудимых много горьких слов о попрании веры отцов и о том, что всё, что раньше поддерживало в народе благочестие, теперь подверглось презрению…
Может быть, Ирод задумался бы над словами, сказанными прямыми и честными людьми на пороге смерти, но тут произошло то несчастье с Мариамной, о котором я недавно рассказала, и он просто забыл свою жизнь и дела своего народа. А потом были мор и глад, а потом - возвышение. Возможно, Ирод просто поверил в то, что всё, что он делает, он делает верно, и Господь одобряет и подбадривает его.
Что ж. Такое представление о себе всегда чревато ошибками и опрометчивыми делами. В один год Ирод взял сразу двух жён, породив тем самым бурю споров среди книжников и законников. Вначале он женился на Мальфисе, самаритянке довольно простого происхождения, дочери городского судьи; она была принята на службу во дворец и занималась воспитанием сыновей Мариамны, Александра и Аристобула. Сказать, что Мальфиса была просто красива - значит прошипеть что-то злое и завистливое. Её красота ослепляла и тревожила, и не забывалась, в ней был вызов и была дерзость. Увы, все эти качества в сыне её, Ироде Антипе, неблагоприятным образом преобразились, и где прежде был вызов, стала наглость, а где дерзость - грубость и нежелание считаться с ближними.
Другой женой, которую Ирод взял, была его родная племянница, тринадцатилетняя Эгла, дочь его сестры Шломит от Иосифа. Брак устроила Шломит с целью получить большее, чем прежде, влияние на Ирода. И это ей, к сожалению, удалось. Эгла, дети которой умерли во младенчестве, и сама умерла первой из всех - за год до казни Александра и Аристобула.
Отдельного упоминания стоит другая Мариамна. Оронт говорил, что взял её Ирод по совету и с согласия Мальфисы, и я ему верю. Дело было не только в красоте и имени этой ещё юной девушки, а в том, что Ироду необходим был доверенный первосвященник. После гибели Аристобула на этот пост вернулся Ананил - а с ним, напомню, у царя отношения складывались самые нелёгкие; Ананил был из тех фанатиков, которые по городу ходили пятясь, чтобы даже на миг не поворачиваться спиной к Храму. Во время чумы Ананил умер, проклиная Ирода, которого считал виновником всех казней и язв, насланных на обетованную землю. Его сменил Иешуа бен-Боэт, внучатый племянник великого саддукея-книжника Боэта бен-Шмуэля из Александрии, основателя обновленческой ветви саддукеев, боэциев (известной прежде всего тем, что наставники-цадоки практиковали битие учеников по голове специальными расщеплёнными палками; считалось, что благодаря этим ударам ученики глубже проникают в суть Закона и не заучивают отдельные положения, а охватывают всю мудрость целиком). Увы, Иешуа тяготился этим постом - хотя бы потому, что не мог подолгу пребывать на ногах под тяжестью драгоценных одежд. Он просил Ирода обратить внимание на его младшего брата Шимона, выдающегося священнослужителя, известность которого простиралась далеко за пределы Иерушалайма. Когда же Ирод пришёл в дом Шимона, он увидел Мариамну…
Всё сошлось. В первую очередь Ирод получил умного, верного и преданного ему первосвященника, а во вторую - юную Мариамну. Потом оказалось, что она капризна и зла, но Ирод терпел её ради отца, ради рода Боэтов и саддукеев-боэциев, которые стали ему мощной опорой. И потом, когда Ирод несколько раз смещал первосвященников (по разным причинам; скажем, самому Шимону пришлось уйти после того, как лицо его обезобразила оспа), он всё равно назначал на это место либо выходцев из дома Боэта, либо видных боэциев.
Нельзя сказать, чтобы священнослужители всех прочих направлений были в восторге от такого положения дел - тем более, что боэции, ощутив поддержку, ввели в обычай приходить на религиозные диспуты с палками, отнюдь не расщеплёнными, и группами по двадцать-тридцать человек…
Тем временем Дора, Антипатр и Антигона перебрались из Тира в Александрию Египетскую. Там они жили скромно, но честно. Антипатр продолжил образование, Антигона пыталась излечить своё бесплодие - до тех пор, пока знаменитый врач Филистарх не сказал ей, что можно не тратить деньги, детей у неё не будет больше никогда. От этого известия Антигона хотела покончить с собой, но фармацевт-египтянин, к которому она пришла за ядом, сумел её разубедить.
Он рассказал ей много интересного о гадах, растениях и минералах. Вскоре Антигона стала его тайной ученицей.
Я просыпаюсь рано, иногда до рассвета. Мой дом стар. Балки пахнут смолой, как руки отца. Я не закрываю ставни на ночь, и птицы будят меня своими криками. Дом стоит на пологом склоне, вблизи ручья. За домом загон. Рядом проходит козья тропа. Остальные дома деревни стоят ниже и немного в стороне, и я могу - пока видят глаза - из своих дверей смотреть на площадь и на маленький, навес на четырёх столбах, храм Гебы, которая почему-то считается покровительницей здешних сёл; а дальше, за деревней, у поворота на кладбище - чернеет кумирня Гекаты, ночной охотницы; когда в темноте ветер с гор, я слышу рык её псов за стеной.
Но я ещё жива, и дух мой не бродит среди камней. Я сама спускаюсь к воде, сама дою своих коз и сама пеку хлеб. Мне дают в долг всё, что я ни попрошу, потому что четырежды в год из города приходит мальчик и приносит мешочек с латунью и серебром. Что хорошо у римлян, так это точность в деньгах. Евреям я не доверила бы и оловянного обола.
И не говорите мне, что я не люблю соплеменников. Я всего лишь справедлива.
Мой дух не бродит среди камней, но странствия его не прекращаются ни на долю часа. Стоит мне забыться или отвлечься от грубого, шершавого и холодного, что вокруг, - как он устремляется назад, назад, и не вернёшь, и приходится ждать. И я жду, терпеливо и кротко.
Вскоре после свадьбы отец вновь отправился в Сирию, покупать лес, а мама осталась управлять домом - с помощью Эфер. Дом Иосифа показался ей огромным, но неустроенным; слишком много помещений пустовало, в них просто были свалены какие-то ненужные вещи. В помощь к рабам - всего их у Иосифа было четверо, две женщины и двое мужчин, но конюх Иегуда для работ по дому не годился, он был слишком стар и не мог наклоняться, Иосиф содержал его просто из милосердия - она наняла ещё двух сильных работников, и за то время, пока Иосиф отсутствовал, дом удалось привести в какое-то подобие порядка. Несколько возов хлама вывезли, множество вещей роздали бедным, деревянные полы отскоблили добела, стены обили циновками из египетского тростника, а потолки покрасили смесью соли, мела и извести. На заднем дворе соорудили очаг и там в огромном котле долго, день за днём, кипятили с золой прокопчённые занавесы; некоторые из них распались в прах от старости, и пришлось покупать новые.
Трудно сказать, удивился ли отец, вернувшись; скорее, он растерялся. Он рассказал мне потом, что именно в этот момент понял вдруг, что всё, происходящее с ним, происходит по-настоящему. Прежде события казались чем-то вроде долгой игры или того, как ведёт себя человек, попавший в чужое племя, в чужую страну: то есть пытается присмотреться к нравам и обычаям и держать себя соответственно им, не выдавая подлинных своих чувств - потому что не поймут. А сейчас он вошёл в дверь - и оказался в подлинной жизни. В той, которой грезил во сне, но сны эти забывал поутру.
Ещё все эти дни Эфер учила маму, как ведут себя беременные, и давала пожевать какую-то сухую траву, от которой немного бледнело лицо и как-то по-особому начинали поблёскивать глаза…
Нет, пока я не дорасскажу историю Ирода и его жён и сыновей, я никак не смогу продолжить историю нашей семьи. Кто же распорядился, чтобы мы оказались так вот сцеплены? Бог евреев или греческие мойры? Или армянские бахты, которые бродят по всему миру, где только есть армяне, опираясь на тяжёлые свои посохи и зорко вглядываясь в людей из-под пергаментных век? Или парфянские боги, так похожие на усталых воинов, забывших, за что они сражаются и не верящих, что война когда-нибудь кончится? Или прав странный рабби Ахав из Сидона, у которого Иешуа скрывался почти три года и который говорил, что всё, назначенное нам в этой жизни, мы заслужили своими прошлыми жизнями - и сейчас лишь искупаем неизвестные нам грехи или пожинаем плоды столь же неведомой благодетели?
Праздные мысли. Какой смысл искать причину, когда всё равно ничего не исправить?
Прошу меня извинить, но я нарушу благородную последовательность изложения и перейду сразу к тому роковому году, когда Ирод вернул к себе Дору и старшего сына. Случилось это так: однажды во время приезда Антипатра в новый город отца, Себастию, выстроенный на месте древней Самарии (Ирод вдруг обнаружил, что тяготится Иерушалаймом; всё-таки этот город отторгал его, как отторгает плоть застрявший в ней наконечник стрелы), царь устроил большую охоту, взяв на неё троих старших сыновей: Антипатра, Александра и Аристобула. Младшие дети ещё не доросли до седла.
Детей уже было немало, от разных женщин: царь завёл обычай жениться через каждый год. Из новых жён его какого-то внимания заслуживает иерушалаймская гречанка Клеопатра, племянница Птолемея (на плечах которого лежало повседневное управление всем государством). Нельзя сказать, что Клеопатра была как-то особенно красива - как нельзя было сказать этого про её царственную одноимённицу. Та Клеопатра обжигала. В этой чувствовался спокойный ум и такая же спокойная уверенность. Я видела её изображения на геммах. Геммы передают не всё. Впрочем, о качествах Клеопатры можно судить хотя бы по её сыну Филиппу, единственному из тетрархов, кто правил мудро и мирно и оставил свой удел богатым и спокойным…
Вернёмся, однако, к охоте. Несколько дней проведя в сёдлах, они то загоняли мелких пятнистых оленей, живущих в лесах в долине реки Киссон, когда-то многоводной, судя по разбросанным валунам, а ныне текущей лишь в зимнюю пору, то подымали птиц; а под конец в дубраве затравили нескольких кабанов. Самого крупного секача почти в упор застрелил из лука сам Ирод.
При сыновьях Ирод не стал есть мясо свиней, пусть и диких, а значит, чистых; в другие времена он ел его с удовольствием, пренебрегая Законом, потому что, как уже было сказано, полагал, что здравый смысл выше написанных когда-то слов. Но тут он отдал туши прислужникам-самаритянам, велев лишь изготовить из головы секача трофей, чтобы повесить на стену; сам же царь с сыновьями воздали должное великолепно приготовленной оленине. И вот за длительным пиром, слегка осовев от обильной пищи и сладкого вина с филистинских виноградников (это вино делают, собирая полузавядшие ягоды), Ирод рассказал, как бы он хотел удалиться от дел управления страной, передав им, своим детям, управление отдельными областями - Антипатр получал бы собственно Иудею, Александр - Галилею, Аристобул - Самарию, Ирод Боэт, сын младшей Мариамны - Филистину, Архелай - Эдом, Ирод Филипп - Декаполис… А сам бы он странствовал по царству, любуясь красотами и останавливаясь погостить по очереди у всех своих любящих сыновей.
Может быть, Александр и Аристобул и сами очаровались такой перспективой; может быть, просто не поверили. Но вспыльчивый и простодушный Антипатр (тоже, наверное, как и отец, слегка ослабивший вином поводья разума) вскочил и закричал, что это гибель царства и гибель всех, что сильный правитель не имеет права отлынивать от возложенной на него ноши, а должен упрямо и обречённо, как верблюд по раскалённой пустыне, идти, и идти, и идти - до колодца или до могилы, что в общем-то одно и то же. Он никак не ожидал услышать от отца такие малодушные и трусливые речи!
Ирод обиделся. Он предлагал от чистого сердца. Он позволил себе помечтать о спокойной старости, и вдруг такое услышать… Словом, он прогнал от себя Антипатра. Всё, Антипатр ему больше не сын и пусть лучше не показывается на глаза никогда, слышишь, ты - никогда!
Антипатр пытался возразить. Он кричал, что отец его пьян, как Ной, но пусть лучше он, Антипатр, выступит сейчас Хамом, чем всё вокруг погибнет в огне пожаров.
Ирод повторил: пошёл вон, сын ящерицы!
Антипатр вскочил на коня и куда-то поскакал.
Искали его два дня.
Ирод поставил Антипатра перед собой и долго говорил с ним наедине. Он сказал, что таким жестоким способом проверил ум и преданность своих старших сыновей - и вот убедился, что именно Антипатр лучше, чем кто-то, понимает суть дела, и притом достаточно бесстрашен, чтобы устоять перед слепым гневом отца. Если я когда-нибудь сойду с ума от забот, сказал Ирод, на тебя вся надежда.
И с тех пор Антипатр жил при нём. Жена его, Антигона, вела себя тихо и кротко - настолько, что на неё просто не обращали внимания. Через короткое время Ирод предложил и Доре перебраться в Себастию. Она подумала и согласилась.
Себастию, как я уже говорила, Ирод поставил на месте древней Самарии, снеся старый и почти необитаемый город до основания. Новый был раз в десять больше по размерам и в четыре - по населению (сравнивая, разумеется, с тем временем, когда Александр Яннай ещё не опустошил это гнездо язычества и не предал ножу его обитателей), причём население это состояло преимущественно из язычников либо самаритян, извращённо толкующих Закон; правоверные иудеи жили здесь обособленно, почти как в Риме или Александрии. Чтобы придать значения этой ещё не столице, но уже вполне царскому городу, Ирод решил выстроить на морском побережье большой порт (взамен маленького Япу), который мог бы сильно оживить торговлю. Таким портом стала Стратонова Башня. Природной бухты, чтобы укрывать корабли от морских прихотей, там не было, зато была длинная каменистая отмель, идущая почти вдоль берега на расстоянии трёх-шести стадиев. За три года совершенно безумных работ эту отмель соединили с одной стороны с берегом, по верху её насыпали дамбу, поставили маяки - и таким способом создали рукотворную гавань, хоть и узкую, но длинную, а потому вместительную. Я видела там стоящими сто пятьдесят кораблей одновременно, и были свободные места у причалов. Вскоре вырос и сам город, названный Кесарией, и прекраснее его не было в мире другого города… Мощёная дорога, полностью подобная римским, вела от Кесарии до Себастии и дальше на восток, по долинам рек Фарах и Яббок, а после частью ответвлялась на Филадельфию и дальше тянулась в Аравию, через города Эфа и Ятриб - в Сабейское царство и страну морских пиратов Хазар-мабет, а частью - переходила в древнюю караванную тропу, огибающую по северному краю Великую пустыню, приводящую в Междуречье, где пески заволакивают проклятый святыми и пророками Бабилон, и дальше в Кабул, и дальше, через Гиндукуш и Пенджаб - до самой Индии и страны Церес.
Я там не была, а вот Иоханан - был. Он вернулся, богатый, сильный и крепкий, и думал, что это конец пути, а это было только начало…
Нет, это я слишком забежала вперёд.
Итак, Антигона поселилась в большом и год от году всё менее уютном доме Ирода…
Мне волей-неволей приходится приступать к той части истории, которую просто не хочется рассказывать. Я знаю, что многие из пишущих не умеют совладать с собой и, если сталкиваются с подобным, просто пропускают горький кусок жизни - в лучшем случае; обычно же заменяют его вымыслом, и не простым, а с моралью. Либо же пишут, смакуя людскую низость, и этого я уже совсем не понимаю. Я не хочу делать ни того, ни другого. Я сожму зубы и расскажу, как всё происходило и как один за другим умирали хорошие люди, потому что их смерть причиняла боль царю. Но не ставьте мне в вину то, что я расскажу это сухо и коротко, потому что в противном случае я снова начну плакать, а от слёз глаза мои слепнут надолго.
Она казалась кроткой, как ягнёнок. Её шпыняли со всех сторон, она терпела и лишь виновато улыбалась. Ей ставили в вину бездетность, и она соглашалась. Шломит, к тому времени уже схоронившая третьего мужа и от этого ожесточившаяся безмерно, делала вид, что не может запомнить имени и называла её «Эй, ты». Прочие жёны царя тоже не любили её, и даже добрая Клеопатра с ней не сблизилась, что вроде бы совсем необъяснимо. Оронт говорил, что всё дело было в духах Антигоны: они слишком отдавали мертвечиной. Известно, что для правильного аромата духов парфюмеры кладут в них либо зловоннейшую амбру и мускус, либо жижу, получающуюся при гниении мяса; в самых малых, неуловимо дробных долях эти мерзкие запахи становятся необыкновенно привлекательными. Антигона сама составляла духи и благовонные палочки, и то, что она дарила другим, отличалось поразительно гармоничным ароматом; почему для себя она выбрала отталкивающий, можно только догадываться.
Несчастнее её была только Эгла, одна из старших жён Ирода. Эглу другие жёны отвергали, так же как и Антигону, и нет ничего удивительного, что бедная женщина потянулась к невестке, которая казалась много опытнее её. Даже запах мертвечины не действовал… Смерть трёх детей Эглы в совершеннейшем младенчестве подействовала на неокрепший разум бедняжки: она как будто вернулась в свои девичьи двенадцать лет и не желала с ними расставаться. Дни она проводила за ткацким станком, создавая всё более и более замысловато-узорчатые покрывальца и простынки, а вечерами приходила к Антигоне в комнаты и там играла с куклами. У Антигоны было много кукол с головами, вылепленными из ячменного теста и хлопчатой ваты и раскрашенными тонкими кисточками; лица кукол очень походили на лица Ирода и его огромного семейства, а также многих придворных и приживалов. Всего кукол было больше двухсот. Специально для Эглы Антигона сделала кукольного младенца с мёртвыми глазами. Но и это не отпугнуло несчастную дурочку. И тогда Антигона её отравила. Она использовала, по мнению Оронта, киноварь и какие-то смолы или млечные соки, которыми долгое время заправляла сладости из мёда и орехов; Эгла обожала сладости. Киноварь, если давать её маленькими дозами, но подолгу, накапливается в селезёнке и может начать действовать разрушающе даже через некоторое время после того, как перестанет поступать извне, и не остановится после этого, а погубит человека медленно и неотвратимо; млечные же соки, добавленные тогда, когда начали проявляться первые признаки отравления, хитро замаскировали симптомы и направили мысли врачей по ложному следу.
На Антигону не пало и тени подозрения.
Вдохновлённая первым успехом, она запустила сложный механизм отмщения. Я уверена, что ей хотелось не просто убить царя - сделать это было легче лёгкого, при её-то познаниях, и никакие пробователи блюд не помогли бы воспрепятствовать замыслу, и никакие врачи не спасли бы, - нет, ей необходимо было медленно вымучить, заистязать его, заставить рыдать над могилами своих любимых детей, которых он по её наущению убьёт собственными руками, - а потом объяснить ему, абсолютно беспомощному, распростёртому пред вечностью, суть происходящего; лишить его прожитой жизни и заставить до конца всё понять и всё прочувствовать…
Мысль, что в результате этих действий на престол сядет её муж, Антипатр, тоже была не чужда Антигоне, но она отдавала себе очень трезвый отчёт, что шансы на такой исход исчезающее малы. Весь её разум был направлен только на мщение - даже ценой жизни. Более того, если для полноценного возмездия понадобится смерть её любимого (без тени иронии; Антигона искренне и преданно любила Антипатра и готова была ради него на всё; почти на всё) мужа - она будет согласна.
Итак, первыми жертвами Антигона наметила себе Аристобула и Александра, самых любимых Иродом сыновей. В них он видел черты первой Мариамны, их он баловал и строго наставлял, их он отправлял в Рим на высшую имперскую выучку; они были обласканы Октавианом Августом и его женой Ливией, которая - как многие не без оснований полагали - ведала отбором претендентов, достойных занять высшие посты в Риме и в провинциях. Надо сказать, что и Антипатр прошёл горнило Рима и римской службы - и не посрамил чести отца; он командовал тысячной алой сирийской союзной конницы в жестоких пограничных схватках с германцами; слава о его воинской доблести дошла в конце концов и до Себастии.
Возможно, присутствие мужа как-то отвлекло бы Антигону от её замыслов. Возможно, он заметил бы что-нибудь и принял меры. Антипатр более вдохновлялся прежней Элладой, нежели Римом; а в Элладе всем прочим городам предпочитал Спарту, героем же его юношеских грёз был царь Леонид. И сам он был по-спартански прям и невыносимо честен - при врождённой арабской вспыльчивости.
Не знаю, к чему его присутствие привело бы. Возможно, к чему-то очень страшному.
Но судьба распорядилась так, что всё это время он был далеко от дома.
На этот раз вместо яда Антигона пустила в ход клевету. Оронт, к которому она довольно часто приходила погадать о чём-нибудь невинном, уверен, что она откуда-то знала историю Яшема и его роль в смерти первой Мариамны. Откуда - остаётся загадкой; впрочем, различных предположений можно выстроить огромное количество. Слуги неприметны; а многие из них умны, и даже очень умны. Тот факт, что одной из последующих жертв оказался евнух Багой, дворцовый управляющий, Оронт объясняет тем, что Антигоне, вероятно, понадобилось избавиться от опасного свидетеля.
Оронт допускает также, что вольной или невольной помощницей Антигоны была Шломит, сестра царя. Дочь Шломит, Береника, стала женой Аристобула и родила ему пятерых детей; и чем была вызвана звериная ненависть Шломит к зятю, я не знаю. Возможно, он и сам этого не знал и не мог понять. Шломит в те годы межмужества казалась голодной пантерой, посаженной на суровые повода. Она могла в любой момент взбеситься и пустить в ход зубы и когти, а через долю плакать над жертвой и требовать быстро привести сюда нищих, чтобы выдать им милостыню. Все близкие претерпели от неё. Все, кроме Антигоны, которую она подчёркнуто не замечала. Так что Оронт не исключает и того, что Шломит раскусила Антигону, но решила некоторое время использовать её в своих интересах. Да, роль Шломит в опутывании Александра и Аристобула паутинами клеветы была немалой - но, как я уже сказала, нельзя наверняка утверждать, делала она это намеренно или же невольно.
Таково высокое искусство придворной лжи.
Кто знает, как бы ещё проявили себя демонические качества Шломит, но тут её очень кстати выдали замуж за Алекса, который был доверенным лицом госпожи Ливии, и он увёз сразу ставшую тихой и всем довольной жену к себе в Филистину. Но тень её ещё очень долго скользила в коридорах и анфиладах дворца.
Итак, с помощью подмётных писем и опасных слухов Антигона сумела создать сначала у Фемана, тогдашнего начальника дворцовой стражи, а потом и у самого Ирода картину опасного заговора отравителей. Более того: похоже, что она создала и сам заговор, сумев при этом остаться невидимой. И когда у Александра нашли яд, и когда нанятый египетский отравитель во всём сознался под пыткой, и когда несчастный раб, которому дали попробовать пищу, тут же немедленно умер в страшных мучениях (и никто не заподозрил неладного, а ведь в Египте давным-давно не применяли как яд ни мышьяк, ни сурьму, ни медь, потому что это было грубо и слишком очевидно), и когда предъявили письма, написанные рукой Аристобула, но которых он никогда не писал, но кто ему теперь мог поверить? - Ирод был просто потрясён. Уже тогда многие близкие ему люди отметили, что ум его потерял присущую прежде прозорливость и цепкость, а гневливость, напротив, возросла, - но все думали, что это из-за того, что царь не в силах справиться с несчастьем.
Я же думаю, что это следствие постоянного употребления высушенных грибов, которые раавиты используют в своих истовых радениях и называют плащевиками. Грибной порошок имеет приятный запах и тонкий вкус и вполне мог быть подмешан к приправам, которые Ирод очень любил и употреблял помногу.
Синедрион приговорил к смерти и Александра, и Аристобула - одного как отравителя, а другого как подстрекателя к отравлению. Поскольку оба они были римские граждане, приговор должен был утвердить сам Август.
Не знаю, приложила ли Антигона руку к следующему действию драмы, или же просто так всё удачно для неё совпало, - но в Галилее снова вспыхнуло восстание сторонников Маккаби, а в Иудее неожиданно выступили фарисеи и асаи
[8], вежливо, но непреклонно отказавшиеся присягать Августу и Ироду; и то и другое римские аудиторы напрямую связали с намерением восставших посадить Александра и Аристобула на отцовский престол. Таким образом, Август сделал вывод, что всё дело не в мнимом отравлении, а в старой междинастийной грызне, в которой все средства хороши; Ирод же просто не хочет, чтобы истинные причины, по которым он устраняет последних Маккаби (хоть и исключительно по материнской линии, но прежними законами престолонаследования такое допускалось), стали известны народу.
И он подписал приговор.
Когда письмо Августа доставили Ироду, у того уже проснулись сомнения в свей правоте, но - вместе с глубочайшей апатией. Он не смог заставить себя повторить дознание и суд, тем более что волнения в Галилее нарастали, фарисеев неожиданно поддержали их извечные враги саддукеи, было раскрыто несколько настоящих заговоров с целью убийства царя, на городских площадях открыто кричали к мятежу беснующиеся назареи, и даже боэции и армия, его две железные опоры, роптали. Громадный надулся гнойник, и невозможно было избежать крови…
Единственно, на что Ирод пошёл - это не стал устраивать казни. Сыновьям объявили об освобождении и повезли из Александриона - крепости на границе Самарии и Иудеи, - где их содержали до получения решения императора, в Себастию. По дороге обоих напоили вином с маковым соком и потом задушили во сне.
Понятно, что волнения не прекратились.
Следующими жертвами Антигона избрала младшего брата Ирода, Ферора - того самого, который вместе с Иосифом отстоял крепость Масаду и спас многих, в том числе Мариамну. Ферор был самым младшим из братьев Ирода и самым любимым. Антигона знала, куда бить.
Орудием, поразившим Ферора и его жену, отважную красавицу Иохивид, были не отрава и не клевета, а пророчество.
Здесь мне придётся немного рассказать вам, эллинам, о еврейских странностях, которые в ту пору вдруг оказались очень важны как для Иудеи, так почему-то и для Рима. Эллинам это понять трудно, почти невозможно, потому что у них совершенно иначе устроены головы.
Вся вера евреев заключена в книгах, и они молятся по написанному. Это не самое странное, что есть в мире, Иоханан говорил, что видел в Мидии и Кабуле храмы, где не молятся вообще, а походя крутят колёса с нарисованными на них молитвами, которые предназначены тому, кто видит всё с закрытыми глазами. Мир велик, и люди в нём разные, и все хвалят Предвечного на своём языке, а тот не возражает. Нет, еврейские обычаи не самые чудесные. Но есть в них пугающая особенность: время от времени некто пишет на простом пергаменте простыми чернилами простые слова, и эти слова вдруг начинают быть непреложной истиной - и лишь потому, что они написаны теми же буквами, что и священные книги. Это трудно понять, но это так. У евреев, как и у эллинов, есть свои оракулы, известково-бледные и с глазами красными от дыма воскурений - но если эллины от своих оракулов ждут простых ответов на простые вопросы бытия, и желательно на каждый заданный вопрос по одному ответу, то евреи в необъяснимом ослеплении считают, что все самые безумные пророчества, вываленные на пергамент, сбудутся в точности так, как написаны - надо лишь дождаться дня.
Конечно, и двести, и сто лет назад люди в Асии, в Парфии, в Египте - да и в самом Риме - грезили тем, что придёт новый царь, и появление его на свет будет обставлено знамениями и чудесами; царь же как по волшебству преобразует наш мир, и установится золотой век. Вспомним Вергилия: «Круг последний настал по вещанью пророчицы Кумской, сызнова ныне времен зачинается строй величавый, дева грядет к нам опять, грядет Сатурново царство. Снова с высоких небес посылается новое племя. К новорождённому будь благосклонна, с которым на смену роду железному род золотой по земле расселится, дева Луцина! - уже Аполлон твой над миром владыка. При консулате твоем тот век благодатный настанет, о Поллион! - и пойдут чередою великие годы. Если в правленье твое преступленья не вовсе исчезнут, то обессилят и мир от всечасного страха избавят. Жить ему жизнью богов, он увидит богов и героев сонмы, они же его увидят к себе приобщенным. Будет он миром владеть, успокоенным доблестью отчей. Мальчик, в подарок тебе земля, не возделана вовсе, лучших первин принесет, с плющом блуждающий баккар перемешав и цветы колокассий с аканфом веселым. Сами домой понесут молоком отягченное вымя козы, и грозные львы стадам уже страшны не будут. Будет сама колыбель услаждать тебя щедро цветами. Сгинет навеки змея, и трава с предательским ядом…»
Да, все так или иначе верили в эту легенду, потому что больше ни во что верить не оставалось, но только евреи сумели низвести песню к числу и таблице…
Я несправедлива? Да, я несправедлива. Око за око.
Как растолковали книжники, царь-избавитель должен быть из дома Давидова или в крайнем случае из Ароновой ветви левитов (так захотели, будучи у власти, Маккаби, и священники не могли с ними не согласиться); это будет как бы новое воплощение Давила, он воссоздаст царство больше прежнего, изгонит или истребит иноплеменников и установит жизнь по единому для всех Закону. До тех же пор надлежит разжигать ненависть к врагам народа и составлять списки тех, кто истинный последователь Завета, а кто ложный, и на дверях их домов рисовать знаки; когда же начнётся война против иноплеменников - а она начнётся со свержения царя-узурпатора, - небеса разверзнутся и Господь сам встанет во главе безудержного и всепобеждающего войска… Царь-избавитель должен появиться на свет (или впервые прославиться) в Иерушалайме, и появление его будет сопровождаться знамениями: новой косматой звездой в небе, опрокинутым солнцем и невыносимыми холодами; родиться он должен в хлеву одновременно с ягнёнком, козлёнком и телёнком; когда вырастет, он станет вначале царём иудейским, а затем подчинит себе Рим и всю Ойкумену. Многие толкователи уточняли детали, что-то добавляли, а что-то отнимали от перечисленного: например, родиться он должен от непорочной девы в Бет-Лехеме Иудейском, родном городе царя Давида, избежать множества покушений, избрать духовное служение, сделаться новым богом или быть при жизни взятым на небо…
Множество непонятных и хитрых людей примеряли себя к этому набору качеств, и некоторые из них вдруг понимали, что это сказано про них; например, римский император Гай Юлий Кесарь Второй, прозванный Калигулой, верил, что пророчество - именно о нём: родился в хлеву, небо украшала красная хвостатая звезда, в раннем детстве побывал в Иерушалайме и там предстал перед народом, избежал множества покушений, стал царём… Римляне убили его самого, его жену и дочь, и растоптали самою память о нём. Возможно, он был плохим правителем, я не берусь судить. Но говорят, его очень любила городская беднота.
Много больше резонов думать о себе как об Избавителе было у Ирода Агриппы, внука Ирода. Но он, несомненно, сам распускал о себе многозначительные слухи с целью сплотить вокруг себя народ, уже и так доведённый до отчаяния. Агриппа умер в точности так же, как его великий дед, и я даже догадываюсь, чья рука приготовила, а чья поднесла яд.
«…сомкнулись источники вечные в безднах средь гор высоких, ибо не было среди людей тех никого, кто творил бы справедливость и суд. От правителя их до малейшего из народа - во грехе всяческом.
Царь в беззаконии, а судья в неправде, а народ во грехе. Призри на них, Господи, и восставь им царя их, сына Давидова, в тот час, который Ты знаешь, Боже, да царит он над Израилем, отроком Твоим. И препояшь его силою поражать правителей неправедных.
Да очистит он Иерушалайм от язычников, топчущих город на погибель. В премудрости и справедливости да изгонит он грешников от наследия Твоего, да искоренит гордыню грешников, подобно сосудам глиняным сокрушит жезлом железным всякое упорство их.
Да погубит он язычников беззаконных словами уст своих, угрозою его побегут язычники от лица его, и обличит он грешников словом сердца их.
И соберет он народ святой, и возглавит его в справедливости, и будет судить колена народа, освященного Господом Богом его.
И не позволит он поселиться среди них неправедности, и не будет с ними никакой человек, ведающий зло.
Ибо он будет знать, что все они - сыны Бога их, и разделит он их по коленам их на земле.
Ни переселенец, ни чужеродный не поселятся с ними более. Будет судить он народы и племена в премудрости и справедливости его.
И возьмет он народы язычников служить ему под игом его, и прославит он Господа в очах всей земли, и очистит он Иерушалайм, освятив его, как был он в начале.
Придут племена от края земли, дабы видеть славу его, неся в дар истомленных сынов Иерушалайма, и дабы видеть славу Господа, коею прославил Он эту землю; и сам справедливый царь научен будет Богом о них.
И нет неправедности во дни его среди них, ибо все святы, а царь их - помазанник Господень.
Не понадеется он на коня, всадника и лук, не станет собирать себе в изобилии золота и серебра для войны, не станет оружием стяжать надежд на день войны.
Сам Господь - Царь его, надежда сильного надеждою на Бога, и поставит он все племена пред собою в страхе.
Ударит он по земле словом уст своих навеки, благословит он народ Господа в премудрости с радостию.
И сам он чист от согрешения, дабы править народом великим; обличит он правителей и уничтожит грешников властию слова своего.
И не ослабеет во дни те, уповая на Бога своего, ибо сделал его Бог сильным духом святым и премудрым в рассуждении, с мощью и справедливостью.
И благословение Господа с ним в силе его, и не ослабеет он. Упование его на Господа, и кто может против него? Мощный в делах своих и сильный в страхе Божием, пасущий стадо Господне в вере и справедливости, не даст он ослабеть никому на пастбище их.
В благочестии поведет он их всех, и не будет среди них гордыни для угнетения среди них.
Такова краса царя Израиля, которую познал Бог, восставив его над домом Израиля для вразумления его.
Речи его, пламенем очищенные, драгоценнее золота, в собраниях будет судить он людей - колена освященных.
Слова его - как слова святых среди людей освященных.
Блаженны, кто будет жить в те дни, ибо узрят они сотворенное Богом счастие Израиля в собрании колен его.
Да ускорит Бог милость Свою над Израилем, да избавит нас от нечистоты врагов нечестивых. Сам Господь - Царь наш во веки вечные, с того дня, как утвердил их Бог, и от века. И не отклонились с того дня, как утвердил Он их; с давних времен не отступили они от пути своего, если Сам Бог не приказал им через слуг Своих»
[9].
Помните, гордецы и надменные: какою мерою меряете, такою же и вам будет отмеряно…
Так говорил Иешуа.
Я отвлеклась. А хотела быть краткой.
Так вот, Ферор и Иохивид. Вдруг в городах появились бродячие проповедники, кричащие, что то ли именно Ферор и есть грядущий царь-избавитель, то ли Ферор будет царём, при котором Избавитель родится - от кого бы вы думали? От евнуха Багоя. Как раз накануне Иохивид внесла в казну штраф за фарисеев, не желающих давать присягу Августу - чем вызвала недовольство первосвященника и его присных. В это же время стали известны подробности о страшной резне, учинённой в Трахоне тамошними горцами - они вырезали всех поселенцев из Эдома и Бабилонии, получивших пустующие земли кто за заслуги, а кто по земельному закладу; всего погибло, если считать с деревенскими стражниками, четыре тысячи человек. А несколько раньше был раскрыт заговор армейских командиров…
В общем, Багоя, схваченных проповедников и нескольких столичных фарисеев, открыто призывавших к бунту, казнили, а Ферора с женой отправили в ссылку в Перею. Там их по-родственному навестила Антигона, грустившая без мужа: Антипатр опять уплыл в Рим с важным посольским поручением. Спустя месяц после её отъезда Ферор заболел. Сначала врачи решили, что это камни в почках… Ферор умер после семидневной агонии в страшных мучениях на руках у старшего брата, который уже и сам чувствовал необъяснимые недомогания. И тут опять появились перехваченные письма к Иохивид, где некто перечислял, какие порошки и притирания нужно использовать при магических обрядах, позволяющих убить жертву на расстоянии, имея лишь её изображение.
Иохивид была схвачена, обвинена в причастности к попыткам отравить царя и в непотребной волшбе, подвергнута пыткам, во всём призналась и умерла в петле. Это страшно возмутило фарисеев и вылилось в открытый бунт со схватками на улицах…
Бывший первосвященник Шимон попытался образумить Ирода, был тут же лишён милости и отправлен в ссылку. За ним последовала и Мариамна с сыном Иродом Боэцием; говорили даже, что Ирод развёлся с ней; возможно. Во всяком случае, Ирод Боэций не участвовал в разделе наследства своего отца.
По делу Иохивид допрашивали также и Оронта; суда над ним не было, обвинений не предъявлялось, но после казни Иохивид он оставался в тюрьме ещё долго. Казалось, о нём просто забыли. Впрочем, сам он так не думал. Просто Антигона не стала его убивать немедленно. Он был ей нужен живым. Она раскрыла его тайну (он догадался, как), она знала, что он парфянский шпион и что он мастер ядов.
Лучшего виновника грядущей смерти Ирода было просто не найти.
Надо сказать, что только на допросах и потом в тюрьме Оронт понял, кто был виновником всех умертвий и что двигало её рукой. Почему-то раньше это ему категорически не приходило в голову. Наверное, опять же из-за духов. Женщину, от которой вызывающе пахнет мертвечиной, трудно заподозрить в намерениях совершить убийство.
Тогда Оронт понял, что нужно спешить. Он написал начальнику дворцовой стражи Феману письмо, в котором делился своими соображениями. Феман письма не получил - во всяком случае, так он утверждал после. Но Оронта вдруг решили перевести из Гирканиона в другую тюрьму - в крепость Эфрон. Это была даже не крепость, а башня с крошечным гарнизоном в девять человек; рядом с башней стояли несколько хижин. Узника никто не охранял. Башня была доверху набита неразобранными книгами на всевозможных языках мира, и это было единственное, что удерживало здесь Оронта. И всё же однажды утром он собрался, попрощался с солдатами и ушёл.
После несчастья с Александром и Аристобулом Ирод видел около себя единственного настоящего наследника своего дела, который сумеет удержать в пригоршне эти неистово пылающие угли, почему-то именуемые народом. Понятно, что имя наследнику было Антипатр. Все остальные сыновья либо ещё не вышли летами, либо казались слабыми - например, Ирод Антипа. Священники и женщины могли вертеть им как угодно. Кроме того, слабые часто бывают жестокими. Так оно и случилось, кстати.
И, похоже, он не понимал Филиппа. Я думаю, просто не понимал. Они были очень разные.
У Антипатра был единственный изъян: любимая бездетная жена. Поэтому, когда траур был снят, Ирод призвал к себе Антипатра, Антигону и Дору, и распорядился - очень мягко, но непреклонно - подыскивать наследнику вторую жену.
Как ни покажется кому-то странным, Антипатр, сын столь многолюбивого отца, не знал другой женщины, кроме Антигоны. Может быть, этому было виной любовное зелье, которое она ему регулярно подливала в вино; может быть, что-то ещё; может быть, те самые духи, которые другим людям казались отталкивающими. Тем не менее, Доре пришлось преодолеть немалое его сопротивление, прежде чем она смогла заставить его взять для начала наложницу. Чтобы научиться не отгораживать потом от себя новую жену болезненной привязанностью к прежней.
Наложница, маленького роста пухленькая львинокудрая иудейка простого рода с огромными глазами цвета маслин, была робка и молчалива днём и расточительно обильна любовью по ночам. С нею Антипатр вдруг стал задумываться о том, а действительно ли так уж хороша была его прежняя жизнь?…
И тут подоспело обручение, а вскоре и венчание. Женой его стала тринадцатилетняя - старшая - дочь безвинно погибшего брата Аристобула, по имени, как нетрудно догадаться, Мариамна.
Случилось это за год до смерти Ирода.
Ирод добился мира. Стольких лет мира подряд не было ни до него, ни после него.
Ирод искоренил разбой. В последние десятилетия его царствования двери домов вновь перестали запираться, а добрые люди перестали бояться выходить из домов по ночам или ходить из города в город поодиночке.
Ирод расширил царство. Никогда Закон не властвовал на стольких землях - ни при Шауле, ни при Давиде, ни при мудрейшем блистательном Шломо.
Ирод построил города. Никто до него не создал таких прекрасных городов, как Себастия, Кесария Морская, Аполлония Суза, Бетания. Никто не построил и после - разве что Филипп; но Филипп построил только один город, хотя и имел больше времени.
Ирод построил и крепости, чтобы обезопасить земли. Он восстановил и усилил Масаду и Михвару, он поставил заново Александрион, Киприон, Гирканион, Иродион, Малату, Гамалу, Панею - и более двадцати малых крепостей и сторожевых башен; армия его была сильна и быстра; она восхищала даже врагов.
Ирод восстановил Храм. Он восстановил его в той силе и в том великолепии, которых хотел достичь блистательный Шломо, но не смог.
Ирод спас свой народ в голодные годы. Он буквально из своих рук выкормил его…
Такое не прощается. Ненависть к царю крепла год от года - и наконец охватила всех. Невозможно было найти хоть кого-нибудь, кто не желал бы Ироду скорейшей мучительнейшей смерти. И, конечно, никто не способен выжить, когда его так ненавидят.
Оронт поселился в Себастии под чужой личиной и немедленно протянул во дворец свои руки и глаза. Картина, увиденная им, была страшна.
Ирода было не спасти. Медленный яд проник в его кости, в костный мозг и в селезёнку. Чёрная желчь разливалась по телу. Царь похудел; в чертах лица крылась смерть. Кожа его, и прежде смуглая, стала тёмной и истончилась. Слабость и дрожь в руках приводили его в бешенство; он начинал кричать и уже не мог остановиться. Никто не может знать, какими чудовищами он видел в часы затмения своих домочадцев…
Антигона вдруг оказалась самой приближенной к нему. Она всегда была рядом, всегда помогала, говорила умные и успокаивающие слова. Он звал её, а не кого-либо из жён, когда неутоляемая боль охватывала тело и нужно было в кого-нибудь вцепиться и переждать.
Антипатр, теперь уже царь и соправитель, уехал в Рим улаживать чрезвычайно нелепый казус, произошедший по вине Шломит, тогда ещё незамужней любвевзыскующей вдовы, и одного эдомского царька, который не захотел менять веру. Всё это тянулось не один год, привело к небольшой войне и в конце концов попало на суд кесарю Октавиану Августу. Антипатр провёл защиту блестяще, доказал, что Ирод был оклеветан и что Августу предоставили ложные сведения как о причине войны, так и о жертвах и разрушениях (реально погибло двадцать человек; царь же Скилла - кажется, так его звали - в письме к Августу заявил о двадцати тысячах погибших; Август вначале разгневался на Ирода, а когда узнал правду, на Скиллу; более всего Августа гневила заведомая ложь - и он мог простить всё что угодно, только не её); внезапно он получил сразу несколько писем, в которых тайные друзья советовали ему скрыться или хотя бы как можно дольше тянуть с возвращением в Себастию. Разумеется, Антипатр немедленно начал собираться домой, поскольку негоже царю в смутные времена пребывать где-то не там. И тут пришло письмо от Ирода, где ему прямо предписывалось вернуться.
В порту Кесарии Антипатр был арестован и под сильной стражей препровождён в Иерушалайм. Там состоялся очень странный суд над ним - в присутствии сирийского наместника консула Вара.
Оронт объясняет странности суда и некоторых последующих событий тем, что Ирод прозрел, но только на один глаз. Он понял, что кто-то целенаправленно истребляет его род - но решил, что это делают римляне руками своих ставленников. Поэтому он вывел из-под удара Антипатра, заключив его как бы до казни в крепость Антонион, что в черте Иерушалайма (к дожидающемуся смерти узнику не станут подсылать убийцу с кинжалом или ядом, не так ли?), а римлянам предъявить малодостойного, но хитрого и осторожного Антипу, выправив завещание и назначив его единственным наследником. Что ж, если бы дело было бы действительно в римлянах, то план Ирода был бы великолепен; более того, он полностью бы удался.
Но увы, Ирод заблуждался. Опасность исходила не из Рима.
Стремительно умерла Мальфиса, вернувшая было себе расположение царя. Ни с того ни с сего у неё начались кровотечения, и буквально за семь дней вся кровь вытекла из неё. С похожей болезнью слегла Клеопатра, но выжила. Наверное, она вовремя, едва почувствовав недомогание, уехала в Себастию…
Почему Оронт понял, что следующими целями Антигоны будут жена и наложница Антипатра? Только потому, что заставил себя думать, как она. Целью Антигоны была не власть, не богатство и вообще не приобретение; целью её была месть, гибель всех чад и домочадцев, и выжженные всходы. Сам Ирод должен был умереть у неё на руках, в последний час перед смертью узнав, кто истребил его род, разрушил царство и убил его самого…
Умрёт ли следом она сама, Антигону совершенно не волновало.
Ах, да. Я забыла сказать. И младшая Мариамна, и наложница - обе ждали детей. Наложница раньше, Мариамна пятью месяцами позже.
Наложницу звали Эстер, но Оронт велел звать её Деборой. Так Деборой она навсегда и осталась, и передала своё имя мне.
Думаю, что исчезновение Эстер-Деборы встревожило Антигону, но не остановило. Остановить её могло только слоновое копьё.
Я видела однажды, как старую львицу пробило копьём насквозь и пригвоздило к пню - и как она, изогнувшись, перегрызла древко и бросилась на загонщиков. Ею тоже двигала только месть.
Это происходило на том стадионе, где Ирод когда-то устраивал соревнования борцов и турниры поэтов. Потом стадион сожгли. Он горел не переставая четыре дня.
Сам Оронт не смел показаться во дворце, даже приняв чужую личину, но встретился с несколькими нужными людьми в Нижнем городе. Этот последний год своей жизни Ирод по большей части проводил в нелюбимом Иерушалайме, а не в милой сердцу Себастии; с одной стороны, Оронту это было на руку, в Иерушалайме было проще затеряться, а в здешнем дворце у него было больше надёжных людей среди старых слуг и рабов; с другой - в Себастии он мог рассчитывать на помощь знатных самаритян, которые всё ещё были крайне расположены к царю; здесь такого мощного рычага у него не было.
Не знаю, правда ли он так думал или же просто оправдывал себя за недостаточное рвение - но, по его словам, спасти самого Ирода было уже нельзя. Может быть, если бы ранней весной убить Антигону и начать лечение царя, ещё были бы шансы на успех; но уже летом царь был обречён. Антигона искусно провела отравление: одни её яды медленно разрушали печень, другие - портили кровь, третьи - делали так, что простые болезни становились смертельными. Всё это нарастало постепенно, могучий организм сопротивлялся долго - но когда сломался, то сломался весь. И теперь уже можно было поосторожничать, спрятать яды, долго не появляться, сказавшись больной - а Ирод уже сам искал её общества и её мудрых и глубоких бесед, ах, как она была умна, серьёзна, тонка и обольстительна… Нет, спасти Ирода возможности не было, повторял Оронт, - должно быть, убеждая себя. И можно было только не дать восторжествовать Антигоне. И не дать рухнуть царству.
Казалось бы, какая корысть огромной Парфии в маленькой Иудее? Самая прямая: чем спокойнее тут, чем меньше римских войск в Сирии. Парфии, терзаемой внутренними распрями, был жизненно необходим мир и покой вблизи её границ…
Осенью царю стало настолько плохо, что он несколько раз терял сознание в обеденном зале - и наконец перестал выходить к людям. В конце иперберетая - начале диоса Ирод слёг окончательно.
Жить ему осталось три месяца. Эти три месяца были самыми страшными и в его жизни, и в жизни его царства.
А потом, когда он умер, стало ещё страшнее.
Мама очень не любила вспоминать те дни, да и отец отделывался короткими историями - обычно о каких-то смешных и нелепых поступках знакомых людей. И действительно, многие вели себя нелепо. Так уж устроены люди, и с этим ничего не поделаешь. Звери, когда пожар, бегут прочь. Люди бросаются спасать что-нибудь из огня - и в суматохе спасёнными оказываются старый бурав да сточенная виноградарская серпетка…
И другое: ведь никто ничего по-настоящему не знал, все пересказывали друг другу слухи и сплетни. Мне понадобился не один год, чтобы день за днём восстановить, что же на самом деле творилось там, в сумрачных залах дворца и его внутренних двориках. Тогда же, повторяю - никто ничего не знал. Кто-то тяжело возился где-то за стенами, что-то наутро изменялось, чьи-то трупы волокли крючьями по дорожной пыли, а те, кого это не коснулось, старательно смотрели в другую сторону. Как будто невидимая мгла упала на землю, и во мгле властвовал демон Такритейя, подкрадывался, выбрасывал длинную когтистую руку, хватал за горло и мгновенно срывал человека с тропы, и все говорили: как? мы видели, человек был там; наверное, он зашёл за угол; нет, он уехал к родственникам, я знаю, он давно собирался, но он вернётся, он должен мне пять динариев, прежде он всегда возвращался… Так говорили, чтобы заклясть мглу и того, кто прячется во мгле.
Случилось, что привезённый отцом лес повис тяжким грузом на семье: отец заплатил за него, отдав три четверти свободных денег, а продать не мог, потому что все разом перестали строить дома и делать столы или ставни. Близилась зима, близились дожди, а брёвна и напиленные брусья и доски так и лежали под навесом на заднем дворе.
Полусумасшедший старый длиннобородый раавит, бывший жрец, в одной козлиной шкуре вокруг бёдер, долго кричал под окнами, что Иосиф припас брёвен достаточно, чтобы римляне наделали из них крестов и повесили на них весь Израиль. Отец пригласил его к столу и сам обмыл ему ноги. Старый жрец рассказал между прочим, что обычай казнить на кресте беглых каторжников и рабов, поднявших руку на господина, римляне создали, злонамеренно извратив обычаи восточных народов. Крест у тех был символ четырёх стихий: земли и огня, воды и ветра; и двуединый бог, Митра и Варуна, отвечал за всё, причём как Варуна он обозревал вселенную снаружи, а как Митра - изнутри, проникая взором вглубь до самых тончайших нитей, из которых сотканы тенёта человеческих душ. И те, кто ощущал в себе подвиг сблизиться с Митрой, опивались особого вина и велели привязывать себя к кресту, в день новолуния воздвигаемому на перекрёстке дорог; и, если не умирали, то постигали тайны мира и становились святыми. Когда македонский царь Александр расширил пределы Ойкумены, обычай этот стал известен в Греции и других царствах; и до сих пор на Кипре и Родосе есть собрания митридатов, то есть «постигающих Митру». Римляне же принизили и обесчестили этот ритуал, превратив его в заурядную и позорную к тому же казнь, и скоро кресты выстроятся вдоль всех дорог, идущих от Иерушалайма, и на каждом будет висеть человек, но ни один из них не познает тайн мира и не сможет мир изменить и сделать лучше, потому что ум его будет занят одним пустым, глупым и бессмысленным вопросом: за что?!!
На пустошах, чего не было уже много лет, появились стаи не то волков, не то одичавших собак. Они осмелели до того, что ночами забегали в города. Видели волчицу, которая тащит в пасти ребёнка.
Много дней подряд солнце садилось не за гору, а расплывалось в багровой пелене, затянувшей полнеба. Подобное этому бывает перед ветром из пустыни, но ветра так и не дождались. Такой же багровой и громадной, в шесть раз больше обычного, была и луна на небосклоне.
Несколько дней в Еммаусе хозяйничали моряки. Они были размалёваны, как женщины, и не знали пощады. Многих мальчиков они увели с собой; вернулся только один, но и он умер.
Приехавшие из Иерушалайма какие-то новые стражники в тёмно-красных коротких плащах схватили и увезли полтора десятка купцов, имевших торговлю с Индией. Через какое-то время стражники вернулись и забрали жён и детей купцов. Никто не знает, что стало с этими людьми, их как бы и не было никогда, а в домах их поселились пришлые филистимляне.
На рынке убили торговца мясом: в ободранном козлёнке один цирюльник опознал своего хромого пса, которому не так давно собственноручно складывал и закреплял лубком раздробленные косточки. Труп торговца пролежал на базаре целый день, пока реб Ишмаэль не уговорил людей унять гнев и разрешить похоронить мертвеца.
А через несколько дней беда случилась с ним самим. Было так: пропали двое подростков, мальчик и девочка. Их пошли искать - сначала по городу, потом за городом, в оливковых рощах и зарослях тёрна. Спустилась ночь. Какая-то часть мужчин вернулась по домам, а шестеро остались на холме, дабы переночевать и с первыми лучами зари продолжить поиски. Но ещё не настало утро, как в город вошёл и повалился на руки сторожам реб Ишмаэль. Его не узнали: вечером он был чёрен как сажа, а стал сед. Он даже не пытался говорить, а лишь смотрел на подбегающий людей, не понимая их. Разумеется, тут же, вооружившись копьями и факелами, многие - и отец среди них - бросились на холм. Холм был чуть более чем в часе ходьбы. Там ещё догорали угли костров. Среди костров был воткнут крест, на который насажена была голова осла, а отрубленные копыта привязаны к перекладине. Многие знали, что это глумление над древними богами, и людей охватила дрожь. Но куда страшнее было другое: подножие креста окружало пятиконечное как бы колесо, составленное из голых мужчин, оставшихся здесь на ночь. Лёжа головами наружу колеса и лицами против хода солнца, каждый был левой рукой привязан к правой стопе другого, а правой рукой держался за срамное место, как будто давал клятву перед судом. У всех были вспороты животы, раскроены бока в подреберьях - так, что вываливались почки, - перерезаны горла и вытащены наружу языки.
Всё вокруг было изрыто ослиными и кабаньими копытами.
Какие демоны пировали здесь?…
В страхе, в панике люди хотели броситься назад, но отец и ещё несколько сильных мужей сумели дозваться до их ставшего жалким разума; наконец убитых развязали, завернули в мешковину и унесли, чтобы похоронить по обычаю.
Реб Ишмаэль ничего не мог рассказать, и приехавшие стражники в красных плащах забрали его с собой. Как они выразились, на покаяние.
В воздухе всё время стоял запах дыма, а иногда начинало пахнуть горелой плотью.
Неизвестные маленькие банды по ночам появлялись на улицах, кого-нибудь убивали или насиловали - и исчезали, растворялись без следа, ничего не взяв.
Вскоре настал если не голод, то скудость. Пастухи отогнали стада подальше в горы, дабы не привлекать демонов, торговцы покинули рынки. А демоны между тем куражились над поздним ячменём, рисуя круги на полях. Иногда круги эти объединялись в какую-то сложную картину - а может быть, надпись, - но рассмотреть её не было ни малейшей возможности.
Говорили, что в Галилее начали летать жабы и змеи. Иногда они уставали и падали с неба. Ещё там прошёл кровавый дождь, надолго испачкав землю и сделав её непригодной для посева.
Наступали последние времена.
Мама говорила, что жили они в эту пору от утра до утра, как будто за утром уже ничего не было бы. Дважды в день Иосиф подолгу читал ей из Книги; иногда к этим чтениям присоединялась Эфер. Пища их в основном состояла из лепёшек, твёрдого козьего сыра и оливок; виноград погибал на виноградниках, и только лисам было торжество. Не было работника настолько отчаянного, чтобы решиться пойти туда.
Эфер время от времени исчезала на ночь или на две. Вернувшись, она не рассказывала ничего, но лицо её было чёрным, а глаза полны скорби.
В один день дошла весть о двух смертях: в Иерушалайме молодые фарисеи, ученики одного из бет-мидрашей, «домов мудрости», набросились на дядю Зекхарью прямо во дворе дома бывшего первосвященника Шимона и до смерти забили его тяжёлыми каменными плитами, вывернутыми из дорожки, - а государственного управителя Птолемея кто-то зарезал ночью в постели и написал его кровью на стенах слова настолько ужасные, что дом пришлось сжечь. Про смерть дяди Зекхарьи ходило потом много гнусных историй - якобы он в Храме призвал Нечистого, и что его за это судил Великий Синедрион и приговорил к побиванию камнями прямо в Храме, у алтаря, и прочую подобную небывальщину, - но нет, всё это ложь, и ложь, и ложь. Просто старый Шимон знал, что боэции пользуются чем дальше, тем всё более дурной славой, что фарисеи доведены до отчаяния и готовы взяться за оружие, и что первосвященником и народ, и царь хотели бы видеть личность мудрую и уравновешенную, - так вот не готов ли Зекхарья взвалить на себя эту ношу? Зекхарья сказал, что подумает и даст ответ через несколько дней…
Ученики-фарисеи творили в те месяцы столь страшные дела, что у меня не поднимается рука всё это описывать, а главное - я не могу объяснить, почему они это делали. Те, кто после покаялся и продолжил своё служение, говорили о демоническом затмении, о том, что все их мысли и чувства как будто подменили, испачкав глумливой скотской радостью; многие-де из них понимали, что думают и поступают неверно, но не могли найти в себе силы остановиться, хотя и хотели. Их как будто несло общей волной.
Я не могу объяснить. Но, что страшнее - я знаю, как это бывает. Как нормального вроде бы человека подхватывает общий поток, начинает кружить - и вдруг налетает невыносимая радость освобождения от всего человеческого, радость исступления и простоты…
Весной многих из них убили стражники и римские солдаты, а вожаки разбежались по разным странам или ушли в разбойники. Иешуа рассказывал много лет спустя о встречах с некоторыми из них; я, может быть, в своё время тоже расскажу. Но той осенью и той зимой ученики, пребывая в демоническом затмении, громили «неправедные», по их мнению, синагоги и метивты, преследовали, а порой и убивали священников и некоторых судей, которые осмеливались их вразумить, изгоняли из городов язычников и оскверняли их храмы… Говорили, что молодые фарисеи намеренно нарушают все заповеди, кроме Первой, чтобы доказать себе и другим: их действия продиктованы одной лишь любовью к Господу, а не страхом перед посмертным наказанием.
Поэтому путь их был во мраке, во лжи, в похоти и в крови.
Отец несколько раз порывался уехать из Еммауса (город был слишком близко к столице, а главное - в нём был и большой бет-мидраш, где главенствовали фарисеи, и метивта асаев, и бет-ваад, то есть «дом собрания» саддукеев, к которым стекались ученики преимущественно из Филистины, - так что диспуты в синагоге и в пригородных садах всё чаще кончались безобразной сварой) куда-нибудь подальше, и лучше всего в Рим - но, как я уже сказала, из-за налетевшей внезапно сумятицы он не мог выручить деньги за лес, а без денег добраться до Рима попросту невозможно. Тогда Иосиф подумал про дом в Галилее, мамино наследство. Он написал арендаторам, и те ответили, что с радостью примут хозяев, но должны предупредить, что в округе стало небезопасно и разбойники приходят даже днём, пока ещё никого не убили, но забирают и молодых парней, и девушек.
И тут вдруг пришло известие о смерти Зекхарьи. Папа и мама немедленно отправились в Ем-Риммон, поскольку там была родовая гробница дяди. Они, конечно, не успевали на похороны, но не оплакать столь замечательного родственника просто не могли. Тем сильнее был их ужас, когда выяснилось, что тело Зекхарьи то ли было предано земле в Геенне вместе с телами бродяг и прокажённых, то ли даже сожжено там же, - а поддержать тётю Элишбет пришли и приехали лишь четыре её племянницы да двоюродный брат Зекхарьи, цадоки Шаул; всего же по земле живых родственников у Зекхарьи было не менее ста, и уж точно не одна тысяча учёных кохенов и левитов должна была бы провожать его на встречу со Всевышним, прервав ради этого даже изучение Закона.
Но, я думаю, слёзы собравшихся в те дни под крышей дома Элишбет были более угодны Господу, чем заученные причитания сонмов египетских плакальщиц, заполнивших в те дни Иерушалайм. Что сказать? Птолемей, бессменный государственный управитель, старинный друг нашего царя, держал в руках все поводья от царства; он не стеснялся, когда надо, натягивать их; его не любили совсем - и не скоро поняли, чего лишились в его лице. Тогда же, на похоронах его, толпа исподтишка глумилась…
Плач по Зекхарье был тих, но долог. Минул положенный семидневный срок, а слёзы у всех катились и катились. И только маленький Иоханан хранил молчание. Ему было меньше полугода, но голову его уже покрывали жёсткие чёрные кудряшки, и он всё время переворачивался на животик.
- Моё сердце сгорает в пепел, как только я подумаю, что будет с нашими детьми, - сказала Элишбет. - Этот мир не для невинных.
- Ах, тётя, - сказала мама. - Ведь все на свете были такими. И мы были такими.
- Береги себя, - сказала тётя. Они уже прощались. Она сказала это так, что маме стало зябко и страшно.
Родители тронулись в обратный путь - на повозке, запряжённой белыми мулами. Это была их любимая повозка и, пожалуй, самое большое богатство в ту пору.
В городке Бет-Лехем - крошечном, в две сотни домов, весь смысл которого заключался в том, что вырос он на перекрёстке дорог, - они остановились на ночлег. Постоялый двор был забит: все, кто мог, расползались из Иерушалайма под самыми разными предлогами; ночи были холодны и дождливы, ночные дороги - смертельно опасны; но в дома на ночлег не пускали, да у Иосифа просто и не было чем прельстить хозяев, несколько мелких латунных и медных монет и последний серебряный шекель
[10]. Ему удалось найти только пустующее стойло и купить мулам немного сена и овса; хозяин стойла, сокрушённо качая головой, принёс им толстую пропотевшую попону. Они прижались друг к другу и к стене, подоткнули с разных сторон попону и, как это ни странно, уснули.
Проснулся Иосиф от нахлынувшей тревоги: за стеной ходили и недобро совещались. Он, стараясь не шуметь, поднялся на ноги и взялся за меч. Как любой торговец, водивший караваны, он хорошо владел мечом, но сейчас было темно и слишком тесно. Потом шаги раздались уже перед стойлом, и на землю лёг синеватый свет финикийского слюдяного фонаря.
- Хозяин, - тихо позвала Эфер. Её здесь не могло быть, а значит, это была демоница Махлат, умеющая принимать любые обличия. - Хозяин, отзовитесь…
Иосиф, как любой человек, боялся нечистой силы, но боялся с позиции равного. Мулы молчали - а перед демоницей они должны биться. Хотя, может быть, мулы уже умерли… Он осторожно шагнул вперёд и, стараясь ничего не уронить, выглянул из стойла.
С тусклым фонарём в одной руке и с каким-то свёртком в другой в нескольких шагах от него действительно стояла Эфер. Над левым плечом её, путаясь в голых ветвях старого гранатового дерева, хвостом вперёд поднималась в небо косматая звезда, предвестница всех ещё не наступивших бед и несчастий.
- Я вас еле догнала, - сказала она. - И еле нашла. Подержите…
Эфер передала Иосифу тёплый свёрток, поставила фонарь на землю, а сама беззвучно скрылась за углом стойла. Там что-то происходило. Потом послышались неровные дробящие затихающие шаги: человек вёл в поводу лошадей.
Вернулась Эфер; в руках у неё был перемётный мешок.
- Пойдёмте внутрь, - сказала она. - Плохо, если нас увидят.
Они вернулись под крышу. Мулы проснулись и радостно зафыркали.
- У меня нет ничего для вас, - грустно сказала Эфер. Мулы замолчали.
Мама уже проснулась, но выбираться из-под попоны не хотела. Хотя попона просто-таки воняла ослиным потом и даже ослиной мочой, но под ней было тепло.
- Эфер? - сонным голосом спросила она. - Это ты? Что случилось?
- Всё, - сказала Эфер. - Случилось всё. А главное, дитя моё, тебе пришло время рожать.
Свёрток на руках Иосифа издал тонкий звук.
Так на свет появился мой любимый брат. Вернее сказать, так он был предъявлен свету.
Что сказать? Вряд ли в Бет-Лехеме кто-то заметил хоть что-то нескладное. История была одна на много тысяч подобных ей: жена на сносях родила младенца, вполне живого; стараниями Всевышнего поблизости оказалась бродячая повитуха, которая и приняла роды; в хозяине одного из домов проснулась совесть, и он пустил родителей с младенцем пожить день-другой; у молодой матери не пошло молоко - дело житейское, - но через два дома наискосок жила кормящая мать, которой этого добра было совсем не жалко…
Плохо то, что младенец, кажется, болел, и болел серьёзно; во всяком случае, он редко открывал глазки, был вял, бледен с синевой под глазами и возле губ; животик у него сильно раздулся, и повитухе пришлось повозиться, чтобы выпустить дурные газы. Но даже это ребёнка как будто не беспокоило: он покорно давал себя ворочать с боку на бок и поднимать за ножки.
Видимо, толика яда, убившего его мать, теперь готовилась убить и его самого.
Младшая Мариамна, жена Антипатра, умерла быстро - будто бы от укуса какой-то многоножки. Многоножку видели многие, ранка на запястье была, так что не исключено, что и яд был тот же самый. У Мариамны стала сгущаться кровь, и уже к вечеру руки и ноги её похолодели, стали по цвету почти чёрными, и из-под ногтей начала сочиться сукровица. Ночью Мариамна потеряла сознание, и наутро дворцовые лекари решили сделать ей рассечение, чтобы попытаться спасти хотя бы младенца.
Они спасли его. И в тот же день Оронт младенца похитил, подменив его мёртвым. Как это ему удалось, я не знаю. Он не рассказывал, а представить этого я не могу.
Мама говорила, что в Бет-Лехеме они провели два дня, а отец - что девять. Из этого видно, что беспокоились они о разном.
Когда мне пришлось одной охранять от беды моих детей, я поняла, что правы были оба. Тогда же я научилась и премудростям врачевания.
Эфер могла сделать очень немногое, но это немногое она сделала как надо. Дважды она отворяла младенцу кровь (и шрам от разреза над лодыжкой остался у Иешуа на всю жизнь; почему так получилось, не знаю, обычно раны и ссадины заживали на нём моментально и без следа), поила кислым соком лимона и граната, заставляла срыгивать и снова поила; ручки и ножки нужно было постоянно растирать и согревать. Когда младенец, утомившись, засыпал, все стояли рядом и слушали, как он дышит…
Когда он порозовел, все робко заулыбались. А когда первый раз заплакал - заплакали сами.
Потом произошло ещё одно настоящее чудо: у мамы появилось молоко. Те, кто понимал, в чём состоит чудо, молились молча, а остальные - хозяева дома, кормилица, соседи, - просто порадовались, что у таких симпатичных людей теперь всё будет хорошо.
Иосиф продал красивых и дорогих мулов, купил двух осликов, а на разницу принёс богатую жертву. На самом деле кое-какие деньги появились и без того, Эфер их привезла, но появление денег следовало объяснить людям…
На восьмой день по рождении положено совершать обрезание крайней плоти, но старый равви бен-Хашавия, приглашённый прежде всего для совета, предложил повременить с обрядом и подождать поры, когда младенец станет совсем здоров, ибо ждал же Господь сорок лет, пока Моисей водил народ по пустыне необрезанным, и не отвернулся от народа. Иосиф с благодарностью принял совет, так что обрезали младенца уже в Еммаусе, и в доме был весёлый пир, на котором ели, пили, плясали и пели все соседи и родственники, и эти песни и музыка заглушили на время вой волков или собак на пустошах, хохот сов и другие звуки страха. Даже ветер перестал в тот вечер гнуть деревья, даже дождь обошёл стороной наш город.
Младенец перенял имя умершего в моровой год старшего сына Иосифа, Иешуа. Многие родственники потом говорили, что они необыкновенно похожи и лицом, и характером. Но это, наверное, путаница в воспоминаниях; такое случается чаще, чем принято думать.
Тем временем царь Ирод доживал свои дни. Оронт говорил, что он изучил все описания болезни и так и не пришёл к окончательному выводу о природе её. То есть он не сомневался, что в основе всего лежала смесь растительных и минеральных ядов, действующих медленно - и как бы последовательно выпускающих друг друга на арену из клетки. Значительно более простая, хотя и похожая по сути комбинация погубила Ферора… Но какие именно яды применила хитроумная Антигона, не мог сказать даже Оронт, не сомневавшийся в самом отравлении ни на миг; что говорить о других врачах, которые по разным причинам отравление отрицали?
Я не буду описывать язвы Ирода, потому что уже многие сделали это со сладострастием; не желаю уподобляться им. Он умирал в сознании и в отчаянии. Припадки умственной слабости следовали один за другим, сменяясь яростью бессилия. Ироду не хватало мудрого наставника в смерти.
Шумные и слезливые жёны кругом, тщетно скрывающие жадную радость дети…
Не этого он хотел для себя. Не этого.
Лишь Антигона была с ним постоянно, безотлучно. Неизвестно, когда она спала и спала ли вообще. Домашние полагали, что так она пытается отмолить приговорённого к смерти мужа.
Но она, наверное, даже и забыла про мужа. Ей важно было не упустить момент, когда уже можно будет всё открыть, медленно, мучительно, в подробностях - и в то же время не дать Ироду упоить свою погибающую душу даже самым маленьким глотком самого ничтожного возмездия - например, смертью самой Антигоны…
В те дни, когда готов был родиться Иешуа, Ирод начал последнее в своей жизни путешествие. Случилось так: опьяневшие от безнаказанности молодые фарисеи из двух больших столичных бет-мидрашей - в основном ученики, но с ними было и два наставника, раббуни Маттафия бен-Маргалаф и рабби Иегуда бен-Сараф (а имя Сараф означает «змея»), - осквернили Храм. Ослеплённые ненавистью и невежеством, наставники сочли сами и убедили столь же невежественных учеников, что позолоченное изваяние орла, венчающее главные ворота Храма - это языческий римский идол, которому Ирод принуждает поклоняться всех евреев, проходящих в ворота. Вы спросите меня, могут ли рабби и раббуни не знать, что золотой орёл, распростёрший крыла, венчал также и Храм, построенный великим царём Шломо? Тень от крыльев того орла покрывала весь внутренний двор… Впрочем, и Шломо современные ему священники обвиняли в идолопоклонстве. Воистину, что ты ни делай для этих людей, а они найдут изъян в твоих благодеяниях и возненавидят тебя люто, чисто и искренне…
Так вот, толпа учеников, ведомая беспамятными наставниками, залезла сначала на кровлю Храма, перебралась на ворота - и сбросила орла на камни. Потом они принялись разбивать его на части.
Ни храмовые, ни городские стражники не осмелились им помешать, и только прибытие солдат из крепости Антонион (где содержался Антипатр, но об этом чуть позже) прекратило святотатство. Многие бежали, но основных зачинщиков схватили. Оставлять арестованных фарисеев в буйствующем Иерушалайме было небезопасно, поэтому их отправили в Иерихон, город весьма традиционный, один из оплотов саддукеев. Туда же, чтобы творить суд, отправился и сам Ирод.
На суд собралось множество людей, среди них многие учителя и толкователи Закона; ни одна синагога не вместила бы их, и суд творился в амфитеатроне. Царь говорил, лёжа на постели, но его слышали все. Яростные споры продолжались четыре дня, и наконец Маттафия и Иегуда названы были исказителями заповедей и слепыми поводырями, а также виновниками осквернения Храма. За это раббуни Маттафия и несколько его учеников, непосредственно срывавших орла с ворот или дравшихся с храмовыми стражниками, были приговорены к смерти, а рабби Иегуда отправился в темницу. Через тридцать лет он вышел оттуда, когда Иешуа отворил тюрьмы…
Участие в суде отняло у Ирода последние силы. Чтобы хоть как-то сопротивиться недугу, он приказал отвезти себя на горячие источники у Асфальтового моря, которые прежде помогали ему от всех хворостей. Но испытанное средство не помогло, и говорят, он там чуть не умер - в первый раз. Я говорю «в первый раз», потому что таких прервавшихся смертей у него было ещё четыре.
Почти безжизненного, его привезли в Иерушалайм. Тут его ждал старый тейманский лекарь, за которым посылали давно, но которого долго не могли найти. Лекаря нашёл и привёз племянник Ирода, сын его погибшего на войне брата Иосифа, Ахиб. Ахиб был необыкновенным человеком, поставившим себе целью обойти всю Ойкумену и составить её правдивое описание. Он был учён не на еврейский, не на парфянский и не на греческий, а на какой-то свой особый манер, но передать суть его понимания мира я не могу, потому что никто из знавших его не потрудился этого ни понять, ни хотя бы просто запомнить. Говорят, что, устав от странствий, Ахиб поселился где-то в Индии, высоко в горах, и там его почитали как великого учителя и пророка. Но доподлинно об этом ничего не известно ни мне, ни тем, кого я спрашивала.
Возможно, старания лекаря, а возможно, радость от общения с Ахибом сильно улучшили самочувствие царя. Но это улучшение длилось лишь два или три дня…
То, что случилось в последний день жизни Ирода и в первый день по его смерти, покрыто плотным мраком тайны и лжи. Я не буду повторять чужие выдумки, а расскажу то, что составила сама из затерявшихся по дальним углам осколочков истины. Не могу ручаться головой, что именно так всё и было на самом деле - но утверждаю и клянусь, что все до последнего мои рассуждения честны и прямы, и я ничего не скрываю, ничего не придумываю и не ставлю целью кого-то обелить, а кого-то невинного представить злодеем. И ещё: когда я думаю о произошедшем, я каждый раз вижу только одну картину и только одну цепочку событий. В цепочке нет недостающих звеньев и нет болтающихся без дела. В картине нет пустых мест и сомнительных лиц. Всё сходится.
Я хотела бы сказать: «как в греческой трагедии», - но увы, это не так. Трагедия призвана очищать душу.
Торжества Антигоны не состоялось. С приездом Ахиба Ирод вдруг сразу забыл о ней. Она несколько раз попыталась вернуть себе прежнее место у ложа скорби, но царь поблагодарил её за все заботы и велел отдыхать.
Тейманский лекарь прямо, как и положено человеку пустыни, сказал Ироду, что болезнь его неизлечима, и при этом, скорее всего, последние дни свои он будет поражён безумием. Безумия - а точнее, бед, которые он мог натворить в безумном порыве - Ирод боялся больше, чем просто смерти.
Он составил последнее завещание, в котором объявлял, что все обвинения с царя Антипатра снимаются и он становится единственным и полновластным царём. Секретарь Ирода, Николай Дамасский, заверил это завещание; свидетелями были также Шломит и муж её Алекса. Шломит по этому завещанию отходили филистинские города Ашдод и Ашкелон.
Потом царь всех отпустил, поскольку накатывал новый приступ боли. Остались лишь лекарь и Ахиб. Лекарь напоил Ирода маковым отваром и тоже вышел. Дверь была открыта. Потом раздался вскрик Ахиба.
Ирод попросил у него маленький кривой кинжал - якобы чтобы очистить яблоко. И вонзил этот кинжал себе в грудь.
Хотя кинжал был невелик, но Ирод страшно исхудал, кожа при дыхании втягивалась меж рёбер. И острие кинжала достало до сердца.
Кто успел из близких - сбежался к его постели. Скоро царь закрыл глаза, последний раз вздохнул и вытянулся.
Ахиба и лекаря, как возможных виновников, стражники схватили и заперли тут же, в подвале дворца. Почему их не убили, никто не знает. Наверное, поначалу из-за неуверенности, а потом про них просто забыли. Однако же в начале лета оба вышли на свободу и вскоре отправились по своим делам.
А над мёртвым телом сестра царя и некоторые из детей устроили непотребный делёж. Демон Самаэль был здесь же, среди них, невидим, но пахнущ кровью и гноем.
В эту ночь произошло затмение Луны.
Первым делом договорились, что царь ещё жив. Он-де поранился, но ничего страшного, и теперь он спит.
Послали за секретарём Николаем. Тот явился. Не знаю, сколько ему заплатили, но очевидно, что не поскупились, и всю оставшуюся жизнь Николай ни в чём себе не отказывал. В результате завещание Ирода было переделано: царство его разделили по частям те, кто стоял сейчас у его тела. Произошло то, о чём (не знаю, взаправду или притворно) грезил сам Ирод и от чего яростно предупреждал его Антипатр. Итак, Ирод Антипа получил Галилею и Перею, Архелай - Иудею и Самарию, а северные области: Гауланита, Трахонея, Батанея и Панеада, - отошли Филиппу. Шломит ко всему, уже полученному ею по подлинному завещанию, добавила Фазаелиду.
Антипатр, разумеется, как противник любого раздела царства - не получил ничего.
Впрочем, никто из тетрархов тогда не помышлял о его смерти, а если и помышлял, то не говорил этого вслух; Архелай первым же своим указом намеревался помиловать старшего брата; поэтому прибытие гонца из крепости как громом поразило самозваных четверовластников (а правильнее сказать - четвертьвластников)…
Весть о том, что Ирод то ли умер, то ли совсем при смерти - как-то проникла за стены. Антипатр, содержавшийся в застенке весьма вольно, помчался к начальнику крепости, умоляя выпустить его, чтобы проститься с отцом. Начальник в потерянности сказал что-то отказное и резкое, Антипатр не выдержал этого и бросился на него с кулаками, и стражник, тупой деревенский парень, ударил царя копьём. Один в один повторилось то же, что когда-то произошло с Фасаэлем…
Ангел всегда слетает дважды, а подобное тянется к подобному.
Четвертьвластники ещё семь или даже восемь дней правили страной тайно и от имени как бы живого Ирода, во множестве издавая указы, сводя счёты и набирая союзников, составляя письма к императору и расписывая завещание, - так что похоронили царя только тогда, когда смерть невозможно стало скрывать.
Тогда же и принялись громко обсуждать на всех углах, за сколь же тяжкие грехи тело Ирода разложилось ещё при жизни.
Оронт навестил моих родителей через полмесяца по их возвращении в Еммаус - как раз в те дни, когда Ирод уже умер, но все думали, что ещё нет. Он пришёл под видом странствующего прорицателя, ночью, и Иосиф чуть не побил его палкой. Слишком много странствующих прорицателей шлялось тогда по дорогам, по двое и по трое, и пока один разглагольствовал с намеченной жертвой о её тяжёлой судьбе, другой незаметно пробирался человеку в душу - и потом мог заставить беднягу сделать всё что угодно. Негодяи не стеснялись забирать последнее даже у вдов и сирот; старики выносили им из дому отложенные на похороны льняные плащаницы и деньги…
Оронт был невесел, он провидел беспросветные времена. Ему никак нельзя было задерживаться, потому что он опасался навести на наш дом соглядатаев и стражников, поэтому он вручил отцу мешочек денег, попросил прощения, что не может дать больше из-за своего нынешнего положения - потом он рассказывал, как выживал в этот год и чем зарабатывал, и это могло быть почти смешно, хотя на самом деле было страшно, - и посоветовал - да нет, велел, приказал - собирать вещи и бежать. Потому что, как выяснилось, случилась беда, которой не сумели предвидеть и от которой не было защиты.
У Эфер, когда она везла младенца из Иерушалайма в Ем-Риммон - и, к счастью, встретившая Иосифа и Марьям на четверти пути туда, - были двое помощников, мальчик и молодая женщина, кормящая мать. Мальчик в основном и расспрашивал встречных, не попадалась ли им повозка, запряжённая приметными белыми мулами. На след упряжки они наткнулись, уже миновав Бет-Лехем, в Иродионе. Что в этих расспросах показалось подозрительным тамошним стражникам, сказать нельзя. Когда поиски завершились успешно и Эфер отпустила помощников, то они поехали прочь от Иерушалайма, намереваясь отсидеться где-нибудь в глуши - и поехали, увы, через Иродион. Там их схватили, мальчик сумел обмануть стражников и убежать, а женщину бросили в крепость. Как Оронт предполагает, её заподозрили в связях с разбойниками, стали допрашивать - и под первой же пыткой она рассказала всё, что знала. Хорошо, что она не знала ни настоящих имён, ни настоящих целей того, для чего её наняли. Однако утаить, что из Иерушалайма тайно вывезли младенца и в Бет-Лехеме передали его супружеской паре, разъезжающей на приметной упряжке из пары белых мулов, она не могла. Родителей и Иешуа спасло пока лишь то, что тайная стража бросилась искать упряжку - благо, несколько именно таких проехало в те дни через Бет-Лехем, - и никто не подумал, что похитители младенца простодушно задержатся на месте преступления, а мулов продадут по одному.
Но больше рассчитывать на везение не стоит. Рано или поздно, а след приведёт сюда, в этот дом…
Родители приняли удар стойко - как ещё не раз они потом принимали не меньшей силы удары. Что-то в них было, отличающее от многих других людей, которых я знала; у них были ясные глаза, и они никогда не теряли присутствия духа и не впадали в панику. Даже сильный страх, который они испытывали - обычно за нас, детей, - не заставлял их останавливаться как громом ударенным, размахивать руками и громко бессмысленно кудахтать. Нужно бросить всё и куда-то бежать? - не будет никаких стенаний, царапаний лиц и проклятий, а - просто и деловито побросали самое нужное в два мешка, побольше и поменьше, отдали необходимые распоряжения - если есть, кому их отдавать - вышли из дома, повернули за угол, и всё. Очень легко, очень непринуждённо, и это не только другим так казалось - это они сами так ощущали жизнь. Будь как птица, говорил мне отец, не обременяй себя придуманными пустыми заботами, и ходи, как летай - без дорог и троп.
Я так и делала. Никто не скажет, что я прожила неправильную жизнь. Потому что все, кто это мог бы так сказать, давно мертвы, а я вот - разговариваю с вами, и скоро снова поднимется солнце, и я его увижу.
Много людей шли в те дни прочь от Иерушалайма… Рынки в городе были пусты, и у ворот зерновых складов стояли тревожные толпы: ждали, а вдруг начнут выдавать пшеницу, и им не достанется. Но никто и не думал выдавать пшеницу.
Похороны Ирода - их устроил Архелай практически за свой счёт, не договорившись с братьями и тёткой о разделении расходов и в тот раз махнувший на это рукой, - и по пышности они скорее напоминали похороны какого-нибудь ассирийского владыки или фараона, а не иудейского царя. Над телом потрудились египетские бальзамировщики, поэтому смотреть на него можно было без сердечного ужаса. Упокоенное на золотом ложе, ослепительном от драгоценных камней, укрытое пурпуровым тяжёлым шёлком, ниспадающим складками до земли, облачённое в багряницу, с диадемой и золотым венцом на голове, - тело тем не менее казалось куда более мёртвым, нежели любое другое мёртвое тело; говорили потом, что все те, кто обихаживал тело для похорон и потому дотрагивался до него, не очистились за седмицу, а вынуждены были очищаться кто семь седмиц, а кто семижды семь; уж не знаю, правда ли это. Пятьсот священников и служителей шли впереди и по бокам от носилок, дабы дым курений заглушал смрад. Говорят ещё, что нефритовый скипетр с золотыми ободами, который был вложен в правую руку усопшего, трижды выпадал из неё - и на третий раз раскололся.
Сыновья, сестра, жёны царя, другие родственники - шли рядом с носилками и позади них, простоволосые, в рваных одеждах. Следом шло войско в полном вооружении, как иудеи, так и германцы и галлы, всего двенадцать тысяч только тяжёлой пехоты. Похоронная процессия, начав движение своё на рассвете, дошла до Иродиона лишь к раннему вечеру; оттуда уже с меньшим эскортом она проследовала до Хеврона, где в пригородном летнем дворце, воздвигнутом на вершине рукотворного холма, и состоялось погребение великого царя; якобы таковой была его последняя воля.
Что сказать? - наследники проявили осторожность и осмотрительность, начисто забыв о милосердии, и величественная гробница, построенная Иродом для себя - слева от Царского моста, в месте, откуда открывался прекрасный вид на большую часть великого города и на Храм, - эта гробница осталась стоять пустой. Говорят, потом - когда царский дворец стал дворцом префекта - римляне устроили в ней винный погреб.
В Иерушалайме же в этот день произошла большая давка. Вышло так: путь процессии лежал от дворца по Царскому мосту до Царских ворот Храма, и откуда после молитв и жертвоприношений тело должны были вынести через Золотые ворота на окружную дорогу и уже по ней нести к Иродиону. Буквально в последнюю долю кто-то понял, что широкие носилки не пройдут в ворота, которые изначально не были предназначены для колесниц и всадников, а лишь для пеших, и потому состояли из семи отдельных проёмов, разделённых мраморными колоннами с позолотой и прозванными «игольными ушками». Нельзя было начинать ломать возведённое Иродом так рано… Тогда Архелай распорядился изменить путь процессии и выносить тело через Ворота Енномовы, что в южной части городской стены - а для того, чтобы процессии не тесниться в узких переулках Нижнего города, туда пустили несколько тысяч рабочих: пробить прямой и широкий проход, причём немедленно, пока возносятся молитвы. Сколько заборов, домов, лавочек и мастерских снесли, я точно сказать не могу - много, просто много. Обломки же сбрасывали в поперечные улочки и переулки, и поэтому горожане, желающие проводить в последний путь своего царя, стекались к немногим перекрёсткам, которые оставались свободными для прохода - в частности, к тому месту, где Водяная дорога, идущая от Ворот Источника к Сионским воротам, сливалась с этой новой дорогой, вскоре ставшей самой оживлённой в городе и получившей название Иродовой. Процессия запаздывала, народ плакал и томился; шёл час за часом. Когда же понесли носилки, толпа, стоявшая за спинами передних и довольствующаяся только звуками, чуть-чуть шевельнулась, чуть-чуть ужалась в тесной горловине старой дороги - и этого оказалось достаточно, чтобы многие стали терять сознание и после умирать, будучи подпёртыми со всех сторон такими же несчастными, как они сами; мёртвые продолжали стоять. Тома по прозвищу Дидим рассказывал мне, как оказался в той толпе ребёнком и потому только спасся, что его подхватили на плечи и передавали с рук на руки, пока не забросили на какую-то крышу. Там он и сидел до ночи, пока его не нашёл дед…
И эти смерти потом тоже поставили Ироду в укор; де, этот тайный язычник-идолопоклонник, возомнивший себя языческим богом, сам для себя устроил это человеческое жертвоприношение, эту гекатомбу. Что поделаешь? - люди таковы. Они подобны беспризорным детям или одичавшим щенкам. Брошенные и оставленные, в первую очередь они безумно несчастны, хотя и не понимают несчастья, потому что счастья никогда не испытывали. От этого их злоба. Только от этого.
(Позже первосвященник Ханан бар-Шет, в руках которого окажется вся практическая власть над городом, постановит, чтобы именно по Иродовой дороге через Енномовы ворота из города вывозили по ночам нечистоты; и дорога, и ворота стали называться Навозными. И это лишь одна из малостей, которыми оскверняли память царя…)
Соседи рассказывали потом, что на дом наш в Еммаусе кто-то неизвестный и очень страшный совершил налёт чуть ли не через несколько часов после того, как родители покинули кров. Но отец посмеивался над этими историями, считая про себя, что в оставленный хозяевами и рабами дом пробрались сами соседи - проверить, не забыли ли тут чего ценного; так что настоящим разбойникам, вломившимся уже много позже, и оловянного обола не досталось. Он также был уверен, что за ними самими никто не гнался и специально их не искал, потому что если бы гнались и искали, то и настигли бы. Нет, говорил он, все эти жуткие истории, бывшие по дороге в Египет, ничего особенного из себя не представляли, просто тому подобного было множество в те дни…
И всё же про путь в Египет он вспоминать не любил. Потому что это было действительно страшно. Мама не рассказывала вообще ничего. Никогда и ничего.
Так что если бы ещё и Эфер забрала с собой в гробницу свои воспоминания, то эта часть истории так и осталась бы неизвестной. Но Эфер рассказала то, что помнила, своей дочери Ханне, а та - мне.
Мы были очень дружны с Ханной, несмотря на разницу в возрасте; мы, двое заговорщиков; так длилось много лет. Потом, увы, всё кончилось плохо.
Итак, где-то под утро - час прошёл, как ускользнул Оронт, - маленькая процессия покинула дом. Вышли через задний двор, заваленный строевым лесом: впереди отважная Эфер с тисовым копьём вместо посоха и в железном нагруднике под плащом, - за нею на сером ослике мама с Иешуа на руках; замыкал отряд Иосиф, вооруженный посохом из крепкого ясеня с бронзовыми обечайками, на поясе его прятался короткий киликийский меч; в поводу Иосиф вёл второго ослика с перемётными мешками на спине.
Рабам было объявлено, что хозяева удаляются в свой дом в Галилее, и велено вести хозяйство и торговлю, - но почти сразу же двое убежали, а бессильный конюх Иегуда ближе к лету умер своей смертью; оставшись одна, кухарка Фамарь перебралась в маленькую каморку на заднем дворе, оставив дом разрушаться. Впрочем, когда настали более спокойные времена, ей удалось и продать часть леса, и сохранить деньги, и даже частично восстановить дом…
Идти в Галилею можно было как через Иерушалайм, так и по приморской дороге, через Лидду и Антипатриду; в Лидду наши беглецы прибыли, замеченные многими, и ещё более многие видели, как они отправляются на север; но с дороги - действительно заполненной, как городская улица в базарный день, - они умудрились свернуть незамеченными и к исходу этого бесконечного дня оказаться в Иоппии.
Гостиница называлась «Благопосланный дельфин». Иосиф, вежливо и терпеливо поговорив с хозяином-евреем, снял для себя, «своей жены, снохи и внука» комнатку на втором этаже, имеющую отдельный выход в переулок; обычно эта комната использовалась для тайных свиданий. Плачущий ночами ребёнок здесь не так мешал бы другим постояльцам - каковых было немало. С другой стороны, сами беглецы были там почти незаметны ни для кого из посторонних.
Представился Иосиф мастером-колесничим, владельцем колёсной мастерской в Иерушалайме (один из его постоянных покупателей и давних друзей имел там подобную мастерскую, Иосиф в ней много раз бывал, дело видел, а в молодости ему ещё и учился); обеспокоенный событиями, он решил пожить пока у младшего брата на Кипре, брат давно предлагал ему долю в своем деле, он мастерит огромные телеги для перевозки камня, в каждую телегу впрягают восемь быков; и как жаль, что сын не может пока отправиться с ними, царская служба… В ответ он выслушал историю, почему гостиница называется именно так - в честь дельфина, спасшего в субботу тонущего рыбака, - и посмеялся над срамными обычаями иоппийских матрон-язычниц. В конце концов он расплатился за три дня вперёд (корабли, идущие на Кипр, стояли у причалов, но не могли покинуть порт из-за противного ветра и тяжёлых волн) и вышел из гостиницы, чтобы забрать женщин и подняться в комнату. Его провожал мальчик с фонарём и ключом.
Когда Иосиф подошёл к коновязи, где его ждали ослы и женщины, он увидел рядом с ними двух человек, по-арабски укутанных в тёмные плащи. Один что-то говорил, второй держался чуть сзади. Эфер стояла перед ними, двумя руками сжимая своё копьё и как бы отгораживаясь им, а не угрожая; Мирьям с младенцем на руках сидела под стеной и ни на что не реагировала. Сцена показалась Иосифу не угрожающей, но какой-то неприятной, нечистой.
- В чём дело, уважаемые? - громко спросил он, забрав фонарь у мальчика и подняв его левой рукой вверх.
Арабы обернулись. Они обернулись как-то неправильно, не так, как оборачиваются люди, внезапно окликнутые сзади. Тот, что до этого стоял молча, был то ли женщиной, то ли женоподобным юношей с подведёнными сурьмой раскосыми глазами. Второй, разговаривавший с Эфер, скуластый, имел аккуратно заплетённую в косицы седую бороду. Арабами они казались только со спины.
- Мир вам, - сказал седобородый. - Мы купцы из Сугуды, я и мой племянник. Сегодня мы прибыли в этот город и теперь по обычаю нашего народа хотим сделать подношение гению этого места. Это происходит так: мы выходим на улицу и вручаем подарок первой встреченной нами женщине с младенцем. Дар ни в коем случае не оскорбляет вашего Бога и не требует от вас ни малейшей благодарности. Поэтому прошу вас, господин, позвольте вашей жене или дочери принять эти скромные дары, потому что иначе дела наши пойдут скверно и неправильно.
- Вы не похожи на кушан
[11], - сказала Эфер.
- Мы не кушаны, женщина, - сказал юноша с подведёнными глазами. У него был необыкновенно низкий густой гудящий голос. - Кто тебе сказал, что мы кушаны? В Сугуде живёт тысяча племён.
- Хорошо, - сказал Иосиф. - Я разрешаю. Возьми подарки, Фамарь.
Он намеренно назвал Мирьям чужим именем, но почему именно Фамарью? Это загадка и чудо. Дело в том, что именно в этот вечер разбойники из городской черни забрались в дом Шимона, мужа Эфер, и убили его самого и их старшую дочь Фамарь. Они что-то искали в доме или выпытывали что-то, потому что умер Шимон не сразу, а лишь под утро…
Может быть, это были и не разбойники. Кто знает?
Так или иначе, а осиротевшее имя Фамари хоть на время взяла себе моя мама.
- Потом можете выбросить, - прогудел юноша. - Если наши подарки для вас нечисты.
- Мы с благодарностью принимаем подарки, когда они даруются от чистого сердца и с чистыми помыслами, - сказал Иосиф.
- А мы не можем позволить себе нечистые помыслы, - сказал седобородый. - Иначе в следующий раз мы родимся врагами сами себе. - Он опустился на колени. - Как зовут тебя, малыш?
- Шимон, - сказал Иосиф.
- Вот как! - воскликнул седобородый. - «Шимон» на нашем языке означает «садовник». Значит, ты будешь возделывать свой сад и преуспеешь в этом, и сад будет цвести и благоухать весной и приносить обильные плоды осенью. Но помни, что сухие ветви надо состригать, а стволы деревьев обматывать циновками, чтобы кору не обглодали ненасытные козы.
И с этими словами седобородый передал маме небольшую шкатулку из дерева, тёплого на ощупь. Потом он встал и поклонился.
И в следующий миг он и юноша отступили в темноту, вышли из света фонаря - и исчезли, как будто здесь никого не было.
В шкатулке было шесть золотых монет со странными знаками и с дыркой посередине, чётки или бусы из сорока четырёх тёмных ароматных деревянных шариков, двух каменных и одного серебряного, и шершавый стеклянный пузырёк размером с куриное яйцо; горлышко его было залито красным сургучом, а сквозь стенку угадывалась какая-то маслянистая жидкость. Дно шкатулки устилал шёлк, и когда - через много дней - его догадались вынуть, оказалось, что это сложенный многократно тончайший огромный прекрасный платок с такой росписью и таким тканым узором, что родителям за него несколько раз предлагали большие деньги, но они наотрез отказывались его продавать. Мама надевала его по большим праздникам, а потом подарила его Марии, внучке Эфер. Куда он делся после смерти Марии, я не знаю.
Первая ночь прошла спокойно, а может быть, они просто настолько устали, что ничего не слышали. Днём отец сходил в порт, где разговаривал с моряками о том, как бы уплыть на Кипр. Несколько капитанов готовы были взять пассажиров, однако ветер не оборотится в попутный в ближайшие три-четыре дня, это известно совершенно точно, о ветре гадали ежеутренне…
Потом Эфер сходила на базар и купила лепёшки и сыр, чтобы есть дома, а не спускаться к гостиничному столу. И ещё она купила целебных трав и настоев, потому что младенец хоть и чувствовал себя лучше, но продолжал нуждаться в лечении.
Вечером Иосиф долго молился в маленькой синагоге неподалёку от гостиницы и принёс жертвы: ягнёнка и голубя. А ночью на гостиницу произошёл налёт.
Было так: ночью маме приснилось, что младенец не дышит. Она в страхе вскочила и наклонилась над корзиной (младенец спал тяжелым сном, разметавшись и часто дыша, он испачкался, но не проснулся; мама обмыла его, поменяла подгузник и уложила; он засунул палец в рот и задышал спокойно) - и уже хотела было лечь, но тут в заднюю стену комнаты с другой стороны дважды ударили чем-то тяжелым, ударили настолько сильно, что с полки упал кувшин, но не разбился. Тут же страшно закричала женщина - и замолчала, будто ей заткнули рот.
Вскочила Эфер, приподнялся Иосиф. Он был в сонной одури и ничего не понимал. Эфер выглянула наружу. В переулке пока было тихо, но всё громче доносились звуки побоища из-за угла.
- Давайте быстро на крышу, - сказала Эфер.
Иосиф забросил на крышу мешки с поклажей, подсадил маму, подал ей младенца в корзине. Потом подсадил Эфер и забрался сам. Они распластались на кровле, молясь про себя, чтобы младенец не заплакал. Через малое время по лестнице застучали сандалии, твёрдые, как копыта, и два или три человека ввалились в комнату.
- Ну и где эти гиеньи ублюдки? - спросил кто-то.
- Да там же, где твоя жена! - ответил кто-то другой и захохотал.
- Ещё раз вспомнишь про мою жену, я намотаю твои кишки на кулак!
- Ты уже так давно это обещаешь, что я перестал ждать. Вон, смотри, что там в углу?
В углу, за умывальником, стояла корзина с грязным бельём. К ней, наверное, и направился разбойник.
- Да это дерьмо!
Второй снова захохотал, теперь ещё громче.
Раздался удар, звук разлетающихся осколков и плеск воды.
- А ведь дерьмо-то тёплое, - сказал первый.
- Дерьмо всегда тёплое, - сказал второй. - В пустыне знаешь где воробьи ночуют? Ладно, пошли. А то стражники нагрянут.
- Ага. С топорами… Ну, жаль, жаль. Сбежали, получается. Почуяли, что ли?
- Может, услышали.
- Так значит, недалеко ушли. Поищем?
- Бесполезно. Тут спрятаться, как два узла завязать. Шаг шагнул, и настоящий лабиринт…
Они ушли. Эфер тихо, как ящерица, подползла к другому краю крыши, с которого был виден внутренний двор, и выглянула. При свете факела разбойники грузили добычу на мулов. Разбойников было человек семь или восемь. Наконец они убрались, и через некоторое время отовсюду раздались плач и причитания.
Слава Всевышнему, обошлось без убийств, но несколько постояльцев были жестоко избиты и все без исключения ограблены до нитки. Просто чудо, что ослики как стояли в стойлах, так и продолжали стоять. Должно быть, они не представляли для разбойников никакого интереса.
Когда Иосиф обратил на это внимание хозяина, тот пожал плечами, словно речь шла об очевидном, и сказал, что грабежами обычно промышляют скверные матросы, а им в последнюю очередь придёт в голову забрать осла. Да и зачем им осёл? - от него трудно избавиться, его невозможно спрятать…
Но если матросы так дерзко идут на открытый грабёж, не значит ли это, что они вот-вот отплывут на своих кораблях?
Скорее всего, да. Хотя, развёл руками хозяин, у них совсем исчез страх, может быть, днём они вернутся и будут предлагать купить у них за седьмую часть цены ваши же вещи. Сейчас повсюду так много крадут и грабят, что продать награбленное можно лишь за сущие гроши - скупщики стали капризны и переборчивы, как женихи после войны…
Но если корабли выходят в море, нам надо поспешить в порт! - воскликнул Иосиф громко, чтобы его услышали многие вокруг. Он всё-таки попросил на всякий случай оставить за ними оплаченную вперёд комнату, помог маме сесть на ослика, они быстрым шагом двинулись в сторону порта, потом свернули налево - и затерялись среди тёмных домов, у которых верхние - деревянные - этажи были значительно шире нижних и почти смыкались над головами, полностью закрывая небо и луну в небе.
Пока пробирались через город, они не встретили ни единого стражника и даже ни разу не слышали ударов палки о щит, которыми ночные стражники пугают воров. Зато дважды, затаившись, они пережидали проход маленьких разбойничьих шаек; разбойники были пьяны и вели себя развязно.
Крадучись выйдя из города и перебравшись через пустошь, которыми всегда обрастают города, они забились в оливковую рощу на склоне холма и там смогли отдохнуть до позднего утра. Было очень холодно, промозглый ветер так и дул с моря, не стихая. Небо было чистым и до восхода солнца полнолунным и звёздным.