МИХАЙЛОВ ВАЛЕРИЙ

ВСЕХ, КТО КУПИТ ЭТУ КНИГУ, ЖДЕТ УДАЧА

ОГЛАВЛЕНИЕ

Господь и покойник

Про любовь

Три раза по шесть

Ведьма черных снов

Несколько солнечных дней

Смерть Сизифа

ГОСПОДЬ И ПОКОЙНИК

Как я понял, что мертв? Никак. Просто понял и все, как до этого понимал, что жив. На каком-то животном уровне, что ли. Как и любой другой нормальный человек, я просто знал, что жив. Никто кроме особо больных на голову философов не терзает себя по утрам вопросом: «А жив ли я?». Так на то они и философы, чтобы мастурбировать словами, высасывая из чего-то там ответы на высосанные оттуда же вопросы. При этом философы почему-то склонны считать, что реальность просто обязана следовать их словесным нагромождениям или быть такой, как они о ней думают. Нормальные люди, вместо того, чтобы отправлять философов к квалифицированным психиатрам, как дикари на бусы кидаются на их заумные словесные нагромождения. Потакая философам, люди устраивают войны, принимают идиотские законы, насаждают религии, дурацкую нравственность и все то, что потом мешает нам жить. Нет, есть, конечно, среди философов люди вроде Шопенгауэра и Ницше, которые вместо херни вселенского масштаба, - вот уж действительно наилучшее определение философии, - решают вполне практические жизненные задачи, а именно как лучше себя вести в обычной жизни и на пути к познанию…

Вот и я расфилософствовался. Как же все-таки смерть портит характер человека!

Приношу свои извинения и перехожу к делу:

Проснувшись примерно в 3 часа ночи 11 января 2011 года, я понял, что мертв. Сначала я решил, что это - кошмарный сон или бред, или еще какая фигня в том же духе, но чем больше я пытался в этом разобраться, тем больше убеждался, что мертв. Смирившись с фактом собственной смерти, я сначала растерялся: умираем-то мы без всякой подготовки, не зная как себя после этого вести… Затем, после растерянности пришло разочарование. Я был мертв, но без малейшего намека на тоннель, выход из тела и прочее шоу, которое якобы должно происходить после смерти, и о котором так любят судачить наслушавшиеся переживших клиническую смерть граждан сторонники жизни после смерти. Вот только клиническая смерть – это далеко не смерть, а всего лишь остановка сердца, в результате которой наступает гипоксия или кислородное голодание мозга. А раз так, то собираемые Моуди и сотоварищами истории о красочных переживаниях во время клинической смерти, есть не более чем коллекция описаний трипов, вызванных удушьем.

Я же умер не клинически, а по-настоящему. Умер и все. Умер легкой смертью во сне.

Я где-то читал, что, покинув тело, душа сначала не понимает, что умерла, и пытается вести себя, как при жизни, но только ничего у нее не получается. Она не может пользоваться предметами, ее не замечают живые, и так далее. Со мной же ничего подобного не было. Во-первых, я не покидал тело, а продолжал находиться в нем; во-вторых, я прекрасно мог пользоваться предметами, что и продемонстрировал себе, поправив подушку и одеяло; в третьих, живые люди… ну да об этом позже.

Я не превратился ни в призрака, ни в зомби, ни в какую еще фольклорную химеру. Я был точно таким же, как и при жизни, но только мертвым. И если раньше я говорил, что за 40 лет, а именно столько я прожил, в моей жизни ничего не изменилось, то и со смертью не изменилось ровным счетом ничего. По крайней мере, пока. Все было, как всегда, и если бы не понимание того, что я умер…

Спящая рядом Валюша сладко потянулась во сне и перевернулась на другой бок, повернувшись ко мне спиной.

Бедная моя девочка, - подумал я. – У нас же в стране не только жить, но и умереть нельзя по-человечески: мало того, что за все сдерут по семь шкур, так еще и запаришься бегать по инстанциям… А потом опять беготня со справками по всем этим ЖКХ, горгазам и прочим филиалам гестапо и инквизиции… Короче говоря, когда у нас в стране кто-то умирает, ближайшие родственники попадают в настоящий инстанционный ад – самый ужасный из всех мыслимых и немыслимых адов. Когда я представил, что ждет мою милую, нежную, ласковую Валюшу, мне стало так тошно, что глаза сделались мокрыми от слез.

А еще я представил, как утром она проснется, а рядом с ней холодный окоченевший труп. Про холодный и окоченевший это я для красного словца приписал, так как коченеть я не коченел. Представил я себе Валюшину реакцию и понял, что надо бы ее предупредить заранее.

-Валюш, - тихонечко сказал я, - проснись, любимая, надо поговорить.

Сам говорю, а сам аккуратно ее трогаю за плечо.

-Отвали, - сонно огрызнулась она, - я спать хочу.

-Валюша, это серьезно.

-Утром поговорим.

-Валюша, солнышко, нельзя утром.

-Ну что еще? – спросила она, поворачиваясь ко мне лицом.

-Валюш, ты только не плач и не расстраивайся…

От этого моего вступления ее глаза заметно округлились.

-Ты только не расстраивайся, - повторил я, - но ты должна понять, что я умер, и назад дороги нет. Прости, но тебе надо сейчас позвонить в «скорую» или в милицию…

-Ты что, совсем дурак? – перебила она меня.

-Валюш, я понимаю, тебе тяжело это принять, но…

-Да какого хрена с тобой стряслось?!

-Я умер, Валечка. Умер во сне, и теперь…

-Да что ты несешь!

Она смотрела на меня, как на идиота и не понимала, не хотела понимать.

-Ты что, серьезно? – начало до нее доходить.

-Ну да, - ответил я.

-Три часа ночи, - простонала Валя, посмотрев на часы. – Ладно, пошли чаю выпьем, раз такое дело.

-Валя, ну какой может быть чай. Я же умер.

-Ты сам встанешь, или тебя с кровати сбросить?

Вот что с Валечкой совсем не стоит делать, так это ее злить. Тут она не посмотрит и на смерть… Зная это, я решил с ней не спорить. Я встал с кровати, надел тапочки. Затем включил свет и помог Валюше надеть тапочки.

На кухне Валюша села на свое место, а я встал возле стола и растерянно на нее посмотрел.

-Ну, чего уставился, как бедный родственник? – отреагировала она на это.

-Ну я не знаю, - еще больше растерялся я, не зная, как себя вести, будучи покойником.

-Ставь чайник!

-Валюша, милая, рано или поздно тебе придется признать очевидное, - завел я свою шарманку, ставя чайник.

-И что? – устало спросила она.

-Тебе нужно позвонить, чтобы потом не было вопросов.

-Никуда я не буду звонить. Отвали!

Валю явно злили мои попытки объяснить положение дел.

-Ну давай я сам позвоню.

-Куда?

-В скорую. Вызову, а они уже пусть как приедут, констатируют смерть.

Едва я договорил, Валя так больно щелкнула меня поносу, что я айкнул.

-Больно? – спросила она.

-Еще бы.

-А вскрывать тебя будут вообще без наркоза. Ты этого хочешь?

Об этом я, честно говоря, даже не подумал.

-Но надо же сообщить… - совсем уже неуверенно пролепетал я.

-Никуда не надо сообщать.

-А как же труп в доме?

-Никак. Пока ты разговариваешь, ходишь… никто ничего не поймет. Ты, главное, не болтай. Хорошо?

-Хорошо, - не стал я с ней спорить.

-Так с чего ты взял, что ты умер? – спросила Валя, когда я разлил свежезаваренный чай по чашкам.

-Ни с чего. Я просто понял, что мертв.

-И тебя не смущает, что ты говоришь, ходишь, пьешь чай?

-Это все объяснимо.

-Понятно… Но должны же быть у тебя какие-то основания так считать?

-А какие у тебя основания считать, что ты - это ты?

-Ну, не знаю… А кто?

-Вот именно. Ты просто знаешь, что ты – это ты, и все. А все основания – это пустые рационализации. Так и я просто знаю, что я мертв.

-Похоже, спорить с тобой бесполезно, - решила Валя.

-Это потому, что я прав.

-Ладно, ты, может быть, и умер, а я еще жива и хочу спать. Пошли в постель.

-А тебя не смущает наличие трупа в постели?

-Тебя что ли?

-Ну да. А кого еще?

-Пошли спать.

Валя решила твердо стоять на позиции отрицания, и мне ничего не оставалось, как подчиниться. Ее упрямство и раньше отличалось несгибаемостью, а сейчас, после моей смерти…

Вздохнув, я поплелся вслед за Валей в постель. По дороге мне пришло в голову, что на моем месте спокойно лежать намного более естественней и логичней, чем бродить по квартире и спорить с женой. Эта мысль, как говорят гадалки, мое сердце и успокоила.

Уснул, если это слово ко мне теперь применимо, я быстро, и даже видел какие-то дурацкие сны. Разбудил нас с Валей традиционный утренний будильник. При жизни я каждый раз подрывался по этому сигналу и начинал совершать на скорость одну и ту же нелепую последовательность действий, которая заканчивалась моим возвращением с работы. Решив, что смерть избавила меня от необходимости работать, я почувствовал себя счастливым человеком. Уже только ради того, чтобы никогда больше не идти на работу, стоило умереть. Дождавшись, когда Валя отключит будильник, я перевернулся на другой бок и приготовился спать как минимум до появления официальных лиц, которые должны будут констатировать мою смерть. У Вали по этому поводу было совершенно противоположное мнение.

-А ты чего вылеживаешь? – спросила она, видя, что я не собираюсь вставать. – Хочешь опоздать на работу?

-Какая работа, милая, - принялся я в очередной раз терпеливо объяснять, - я же умер.

-Ну и что?

-Мертвые не работают.

-Как знаешь, - ответила на это она, и в ее голосе нетрудно было заметить холод и недовольство.

Валюша отправилась завтракать, я же, как и положено уважающему себя покойнику, остался безмолвно и с достоинством лежать там, где меня застала смерть… Хрена с два! Вместо этого я, как последний живой подкаблучник, бросился вслед за ней. Я сел рядом за стол и уставился на нее должно быть собачьими глазами.

-Ну что тебе? – раздраженно спросила она.

-Валюша, милая… Я понимаю почему ты не желаешь принять очевидное, но работа… Как я туда явлюсь? Что обо мне подумают люди?

-А мне плевать, что о тебе подумают люди. Но если ты на работу не явишься, тебя выгонят, и тогда не только прощай шуба, но и прощай машина, и вообще все прощай. Ты этого хочешь?

Мы как раз собирались после работы поехать купить Валюше шубу. А еще мы недавно взяли в кредит машину, исключительно с расчетом на мою зарплату, без которой…

-Но я же умер!

-И что?

Ее холодное «и что» заставило меня растеряться.

-Иди на работу, и не вздумай никому ничего такого ляпнуть. Ты понял?

А что тут было не понять? Конечно, логика и здравый смысл были на моей стороне, но у Вали был намного более грозный аргумент: ей было наплевать и на логику, и на здравый смысл, и вообще на все мои аргументы. Короче говоря, мне ничего больше не оставалось, как быстро одеваться и мчаться на работу. На завтрак у меня уже не было времени, и разве мертвым положено завтракать?

На работу я примчался в самый последний момент. Едва я сел за стол и включил компьютер, позвонил шеф.

-Как доклад? – спросил он.

-В электронном виде готов.

-Перешли его мне и сам дуй сюда.

-Понял.

-Чего-то ты сегодня какой-то всклокоченный, - заметил шеф, после того, как мы обменялись приветствиями и сели он в свое кресло, а я в кресло для посетителей.

-Это потому, что я ночью умер, - вырвалось у меня.

-В смысле? – спросил он и как-то странно на меня посмотрел.

-В самом, что ни на есть прямом, - признался я.

-Надеюсь, это не отразится на сегодняшнем совещании? – немного нервно спросил он.

-Нисколько.

-Вот и хорошо, - успокоился он, - только приведи себя для начала в порядок.

-У меня будильник сломался, поэтому я вот так… - зачем-то соврал я.

-Ладно, готовься к совещанию. Да, и не ляпни там ничего такого. Руководство подобный юмор не любит.

-Это само собой, - поспешил я заверить шефа. – Что я не понимаю, что ли…

-Вот и хорошо, что понимаешь.

Разговор был окончен, и я отправился к себе. Надо было приводить доклад в надлежащий бумажный вид. Я всегда ненавидел и никогда не умел оформлять красиво свои работы, за что всегда страдал сначала в школе, потом в институте, а потом и на работе. До тех пор, пока я не стал неофициальным замом шефа и не смог перекладывать эту и другие головные боли на плечи неофициально подчиненных. Оформлением моих докладов у нас традиционно занималась Леночка - миловидная, хоть и полноватая брюнетка околотридцатилетнего возраста. Ее стол располагался рядом с моим.

-Леночка. Нужно оформить все к сегодняшнему совещанию, - поставил я перед ней задачу.

-Сделаю, - ответила она.

Наверно, стоит сказать несколько слов о своей работе. Работал я в ростовском филиале московской фирмы, занимающейся продажей мебельной фурнитуры. Работал менеджером среднего звена. Занимался… В принципе это настолько неинтересно, что не хочется и писать. Наш отдел в составе пяти человек занимал комнату на втором этаже одного из цехов завода, производящего в годы советской власти металлолом. Потом завод благополучно стал, и его помещение, словно крысы, оккупировали кооператоры. А потом, когда эпоха челноков и не состоящих на госслужбе бандитов канула в лету, территорию завода выкупила наша фирма. Цеха превратились в склады, а в помещениях бывших «отделов» и заводоуправления разместили менеджмент.

Нашему отделу досталась комнатка как раз на пять столов. Обычное совковое помещение, как в каком-нибудь БТИ или собесе. Водоэмульсионка, линолеум… Окно, правда, металлопластиковое. На подоконнике несколько цветков в горшках – это вотчина Леночки.

Ну и мы: я, Леночка, Виталий Иванович, Юра и Максим Петрович.

Леночка была трагически замужней матерью двух дочерей. Обычно она прятала свою трагичность за неубедительной улыбкой на милом лице с по-собачьи печальными глазами. Мужу она мстила, самозабвенно раздвигая ноги перед практически каждым желающим. Как-то раз, выпив водки на каком-то корпоративе, она слишком откровенно излила мне душу. Я этим не воспользовался. В результате мы стали хорошими взаимовыгодными друзьями. Она периодически изливала мне душу. В благодарность за это она помогала мне, чем могла. Сослуживцы считали нас любовниками, но этого между нами не было ни разу.

Виталий Иванович был предпенсионного возраста легендой нашей фирмы. Среднего роста, худой, с повадками, как у Ленина в большевистском кино. Достался он нам в наследство от завода, и был незаменимым человеком в случае споров или скандалов. Поэтому у нас с ним никто не хотел связываться. Рассказывать о нем можно бесконечно долго, так что к нему я наверняка еще вернусь. А, может, и нет.

Юра – мой ровесник и неудавшийся хиппи. Возможно, он и стал бы каким-нибудь бродячим музыкантом, если бы вовремя не женился. Жена окончательно обескрылила его мечту, родив ему сначала одного, а потом и второго сына. С тех пор мечта давала о себе знать только тогда, когда он ностальгически пил водку. Пил он ее не часто, но всегда ностальгически и всегда под гитару. А когда мы пили вместе, то обязательно под «Безобразную Эльзу». Это, если кто не знает, песня группы «Крематорий».

Максим Петрович пришел к нам фактически перед самой моей смертью, так что о нем мне сказать нечего.

А меня можно охарактеризовать одним единственным словом: покойник.

На конференции мой доклад о мероприятиях по повышению кармических надоев домохозяек (так мы, с моей подачи называли всю ту фигню, повышение которой считалось нашей первейшей обязанностью) был основной темой дня. Читать его, разумеется, должен был шеф, а от меня требовалось вовремя в случае чего подгавкнуть. Темой я владел, так что роль суфлера меня не пугала. Поэтому, дав задание Леночке, я погрузился в мысли о собственной смерти.

Смерть моя не лезла ни в какие рамки. Нормальный покойник, он что? Лежит себе молча, остывает, коченеет, разлагается, а я… Мало того, что хожу, болтаю, спорю с женой, я еще и работаю. И ни одна падла не догадывается, что со мной что-то не так. А это уже не смерть, а водевиль какой-то! Этакая шутка в духе судьбы.

В качестве «объяснений» в голову лезли теории одна краше другой. Хоть книги пиши. Так, например, мое сознание могло создать нечто вроде виртуальной копии того мирка, в котором я обитал при жизни, и теперь оно там прячется от реалий собственного небытия. Эта теория, кстати, легко объясняла, почему перед смертью перед глазами человека проносится вся его жизнь. Перед моими глазами, кстати, ничего не проносилось. Или же после смерти я мог попасть в некую параллельную посмертную реальность, как две капли воды похожую на ту, где я жил… А самым «рациональным» объяснением было бы мое сумасшествие или сон. Приснилось же Валюхиной тете, что она – шотландский дворянин 18-го века, и не просто приснилось, а за три ночи (сон оказался трехсерийным) она полностью прожила его жизнь от рождения и до смерти в старости.

В конце концов, я вспомнил вычитанную у Роберта Уилсона задачу Эйнштейна про исследователей и лифт, и несколько успокоился. Эту задачу Эйнштейн любил задавать студентам: Есть некая замкнутая кабина с исследователями, которые не могут ни выйти, ни выглянуть наружу. При этом у них есть все необходимые измерительные инструменты. Один исследователь, решив, что они стоят на поверхности планеты или астероида, описал физическое состояние тел внутри кабины на основе закона тяготения. Другой, решив, что они движутся с ускорением, описал физическую картину внутри кабины на основе уравнений движения. В результате у исследователей появилось две полностью описывающих физическое состояние тел модели реальности. Теперь вопрос: какая из этих моделей верна? Как утверждал Эйнштейн и многие другие уважаемые ученые, с точки зрения физики верны обе гипотезы, так как они обе позволяют с достаточной точностью решать все необходимые физические задачи. И если исходить из этой логики, то раз после смерти все продолжает идти своим чередом, нет никакой разницы, жив я или мертв. Хотя, одна принципиальная разница была: я-то точно знал, что мертв. Ну да люди живут и не с такими скелетами в шкафах.

Как утверждали советские плакаты (возможно, сейчас эти числа изменились), каждая выкуренная сигарета сокращает жизнь на 5 минут. Если я правильно вспомнил, каждые сто грамм водки, по мнению борцов с употреблением алкоголя, обходятся нам в 20 минут, но тут я, скорее всего, ошибаюсь. Возможно, информация про курение запомнилась мне лучше потому, что, согласно тем же плакатам, «курящая женщина кончает раком». А вот о том, как кончает женщина пьющая, советская пропаганда почему-то умолчала. Но вернемся к теме: Каждое собрание отнимает у нас по несколько часов жизни; служба в армии – 1 год плюс причиненный урон здоровью за этот год; работа - от 8 часов в сутки. При этом любая попытка защитить свое здоровье и жизнь от поистине убивающих нас факторов карается как минимум лишением средств к существованию, а в случае «незаконной» попытки защититься от вредоносного влияния армейской службы – еще и лишением свободы. Зато с табаком и алкоголем у нас борются чуть ли не на каждом углу, а за практически безвредную анашу так вообще отправляют за решетку. Похоже, бороться на нашей сумасшедшей планете принято лишь с тем, что приносит не столько вред, сколько удовольствие. И это мазохистское отношение к удовольствиям фактически заложено в нашей природе. Не зря же все ставшие массовыми религии считают наиболее тяжкими грехами наиболее милые и наиболее безобидные удовольствия. И это не религии нас сделали мазохистами, а встроенный в нас мазохизм заставил нас выбрать именно осуждающие радость религии.

Совещание, как обычно, обещало быть основательно затяжным и бессмысленным, поэтому я, после того, как все обменялись приветствиями и заняли свои места, приготовился медитировать на докладчика…

Как я относительно недавно понял, по отношению к времени люди делятся на две весьма и весьма неравные категории. Большинство старается убить каждую свободную минуту. Для этого и существуют всевозможные клубы, дискотеки, тусовки, делание чего-то там в гараже, выращивание картошки на даче и прочие подобные занятия. На собраниях такие люди обмениваются СМС-ками, рисуют чертиков в блокнотах… короче говоря, считают ворон. Вторая малочисленная категория людей – это те, кто дорожит каждым мгновением своего времени, стараясь прожить с пользой и удовольствием каждый временной квант. Осознав это, я примкнул к меньшинству. Поэтому, чтобы не растрачивать зря время довольно-таки частых совещаний, я и придумал эту медитацию. Во время очередной панихиды (так вслед за папой я называю любые собрания) я сажусь ровно. Если докладчик не носится по залу, а находится передо мной, фиксирую на нем взгляд. В противном случае я смотрю просто перед собой. Затем я начинаю как бы смотреть не наружу, а вовнутрь головы, на точку на затылке, расположенную между глазами, а затем смотрю уже как бы из нее. После того, как взгляд сфокусирован, я начинаю внимательно слушать докладчика, но не слова, а звук его голоса. При этом в идеале слова, перестают быть словами, то есть я вообще не улавливаю их смысл.

Так я медитировал до тех пор, пока шеф не попросил меня уточнить кое-какие детали по докладу. Для меня его просьба стала чем-то вроде удара дзенского мастера посохом по голове. Я вдруг понял, что раз я умер, то я У!М!Е!Р! Я пересек финишную черту, и все, что могло случиться со мной при жизни уже случилось. Все, что могло, уже произошло. Я больше не боялся умереть и, следовательно, не боялся сопутствующих смерти страхов, включая страх неизвестности перед «после». Впервые… чуть не написал впервые в жизни! Впервые я почувствовал себя свободным! Я вздохнул полной грудью и достиг, наверно, того состояния, к которому стремятся самураи, воображая по несколько часов в день себя мертвыми. Я был мертв, и это было лучшим, что когда-либо со мной происходило.

Это откровение чуть не заставило меня пуститься как какого-нибудь Чайтанью в пляс прямо на собрании. Еле сдерживая себя, я выдал требуемые шефом уточнения, и они прозвучали, наверно, как диктуемая пророком сутра Корана. Когда я замолчал, все как-то странно посмотрели на меня, а после собрания шеф выдал:

-Лихо ты! С меня причитается.

Это означало, что на шубке для Валюши можно будет не экономить.

Когда я вернулся с работы, Валюша суетилась на кухне. В квартире приятно пахло едой.

-Есть будешь? – спросила она.

-Еще бы! – ответил я. – А что?

-Ничего кроме еды. Раздевайся и мой руки.

Едой оказался борщ, котлеты с гречневой кашей и пышки на простокваше.

-Когда ты все это успела? – восхитился я.

-Я у тебя кто? – довольная собой спросила Валя.

-Волшебница.

-Тогда чему ты удивляешься?

-Королева, я в восхищении.

-Как дела? – сменила она тему.

-Прекрасно. Шеф пообещал премию, так что…

-А с твоим бредом?

-Ты о смерти?

-А о чем еще?

-Смерть – дело необратимое. Но я даже счастлив, что так получилось.

-И что ты собираешься делать?

-Ехать после еды за шубой. А ты?

-Не заговаривай мне зубы!

-Жить посмертной жизнью, или как это называется. Короче говоря, все то же. Не бойся, я никому ничего не собираюсь сообщать. Раз жизнь и смерть – одно и то же.

-Я бы на твоем месте сходила к толковому психиатру.

-Зачем? Чтобы он убедил меня, что я жив? Так я и так, как Ленин: живее всех живых.

-А если это начало чего-то серьезного?

-Что может быть серьезнее смерти? К тому же покойниками занимаются не психиатры, а патологоанатомы. А к патологоанатому я не хочу.

В ответ Валюша пробурчала что-то неразборчивое. На этом наш разговор и закончился. Валюша демонстративно на меня сердилась, и в таком состоянии ее лучше было не трогать. Оттаяла она только в магазине, где кроме шубки мы купили ей отличные сапожки под эту шубку и сумочку. Премия должна была все покрыть, а если нет, то и хрен с ним. Что точно не стоит откладывать на потом, так это радость.

Вернувшись, мы отпраздновали покупки, выпив по бокалу хорошего вина, и отправились спать. Но мне было не до сна. Посмертная эйфория требовала выхода, и я набросился на Валюшу. Сначала я зацеловал ее буквально с ног до головы, затем заставил ее кончить мне в рот, после чего истязал ее еще минут сорок.

-Ты не сильно шустрый для покойника? – довольно спросила она, когда я рухнул рядом с ней, не забыв о посткоитальных поцелуях.

-Ничего нет прекраснее смерти, - процитировал я Калугина и провалился в глубокий сон.

Проснулся я от кошмара: мне приснилась вечность.

Утром у проходной я столкнулся с шефом. Судя по его лицу и характерному запаху изо рта, он был сильно «после вчерашнего».

-Зайди ко мне, - сказал он.

-Хорошо. Когда лучше зайти?

-А давай прямо сейчас. У тебя неотложных дел нет?

-До пятницы я совершенно свободен.

-Вот и хорошо.

В кабинете мы поговорили минут пять для приличия о работе, затем шеф достал из холодильника бутылку коньяка лимон и сахар с кофе. Посыпанный сахаром и кофе лимон был любимой закуской, не помню уже какого, русского царя. И пусть пижоны сколько угодно утверждают, что так коньяк пить нельзя. По мне так цедить крепкое пойло глотками – сущее издевательство над собой. Лимон же делает употребления коньяка исключительно приятным занятием.

После первой рюмки шеф оживился.

-Ты не задумывался о том, что в системе эксплуатации человека человеком что-то не так? – спросил он, ставя на стол коробку с сигарами. – Угощайся.

-Спасибо. Честно говоря, не думал. А с ней что-то не так?

Насколько я разбираюсь в эксплуатации, эксплуатация – это присвоение результатов чужого труда. Правильно?

-Наверно, - согласился я, не в силах вспомнить правильное определение этого достойного процесса.

-И когда тот же плантатор присваивает себе выращенный неграми урожай, тут все нормально, - продолжил он, - тут мы видим наглядный пример эксплуатации в действии. То же самое наблюдается в отношениях помещика и крестьян, владельца и работников завода и так далее.

-Согласен.

-А теперь скажи мне, что производим мы?

-Мы не производим. Мы впариваем. В наш век это весьма важное дело, - нашелся я.

-А вот тут ты ошибаешься. Впариванием, как ты сказал, занимается какая-то пара отделов. Мы же с тобой, как и большинство менеджеров на нашей планете занимаемся отчетотворением. А какая от этого прибыль? Никакой.

-Но без отчетов тоже нельзя.

-Нельзя. Поэтому мы с тобой и пьем сейчас коньяк, а не грузим что-то там лопатами на морозе.

-И слава богу, - поспешил вставить я.

-Так вот, - продолжил шеф, система эксплуатации породила многочисленную армию работников, эксплуатация которых носит отрицательный характер. То есть в процессе эксплуатации нас с тобой вместо того, чтобы присваивать наш труд, эксплуататор вынужден нас содержать, не имея от нас никакой прибыли. А это уже абсурд какой-то.

-Может, они руководствуются армейским принципом? – предположил я. – Плац подметается ломом не для чистоты, а для того, чтобы всех затрахать. Или, как писал Роберт Уилсон: «Обстановка нормальная – затраханы все».

-Возможно, хотя вряд ли.

-Тогда я не знаю.

-Я тоже.

Тема была исчерпана, но в рюмках вновь был коньяк, да и сигары были выкурены меньше, чем наполовину. Это означало, что пришла моя очередь работать диктором.

-Мне сегодня ночью приснился кошмар.