ЮЛИЯ ГАЛАНИНА

КНЯЖЕНИКА

Книга первая: ЗОЛОТО

Пролог:

Я и не знала, что ранним утром, когда стихает ночной ветер, горы на том берегу отражаются в ясных водах озера и сердце рвется на части от их красоты.

Глава первая

ОТЪЕЗД

Над плотиной, хорошо различимые в небе, парили, закладывая круг за кругом, черные коршуны.

Снизу она была похожа на ворота Мордора из фильма «Властелин колец», такая громадная. Мы с папой стояли на правом берегу Енисея, около зданий, там, где берег усеян красными камнями, и смотрели. Поезд был через два часа, папа настоял на прощальной поездке.

Глупо конечно, но я подобрала камушек на память. Вблизи он был не красным, а скорее кирпично-бежевым. Одни грани были темными, почти черными, а другие песочными. Напишу на нем «Красноярская плотина». Потом, когда доедем. Я сполоснула камень в Енисее и спрятала в рюкзак.

Надо было подниматься наверх, к небольшим, словно игрушечным сосенкам. За ними на трассе фырчало такси. Папа не отрывал взгляд от плотины, сдерживающей Енисей. А может быть, он ее и не видел, о маме думал.

С ней все хорошо. Если было бы плохо, мы бы тут не стояли.

Такси бибикнуло. Таксисту разницы нет, сколько мы смотреть будем, он не спешит. Это он за нас волнуется, чтобы мы не опоздали. Гудок вывел папу из транса, он повернулся и пошел, руки в карманах.

Он сел на сиденье рядом с водителем, я забралась на заднее. Уткнулась носом в стекло: люблю ехать и смотреть в окно. Приземистая тойота мягко тронулась, оставляя красноярскую плотину и коршунов позади.

Странно, когда жизнь течет, течет – и, вдруг, бац! – резко-резко меняется.

- Лисеныш, так надо, - сказал тогда папа.

Надо так надо, я не спорила.

Они бы никогда не ввязались в эту дурацкую ипотеку, если бы не я. Точнее не мамина навязчивая идея, мол, наконец-то, надо пожить, как нормальные люди. Чтобы у ребенка была своя комната. И вообще.

Если бы меня хоть кто-то спросил, что я об этом думаю, то я бы четко сказала: не нужно мне никаких комнат, вообще ничего ненужно, только бы родители не волновались и не дергались. И меня не дергали, заботясь обо мне изо всех сил.

Мама, которая эту кашу заварила, на самом деле боялась ипотеки, как не знаю чего. Она вообще всю жизнь боялась. Боялась за отца, провожая его в полеты. Боялась, что библиотеку сократят и их – библиотекарей - заодно. Боялась, что двух детей они с отцом на ноги не поставят, поэтому завели только меня. Боялась, что даже мне одной не смогут обеспечить «достойное будущее» – и ради этих странных слов была готова на костер взойти, лишь бы ее девочке досталось все самое лучшее, самое-самое.

Папа не перечил, когда мама объявила, что надо успевать оформить кредит, пока я в школе. Потом будет институт, студенчество, ребенку нужно создать условия. Мы как раз перебрались из Улан-Удэ в Красноярск, понемногу обживались на новом месте, снимали жилье.

Квартиру по ипотеке купили в новостройке, рядом с гостиничным комплексом «Сибирь». Мама гордилась, что микрорайон новый, современный. Высоченные многоэтажки, автострады. А по квартире можно на самокате ездить. Два санузла, господи боже мой. При родительской спальне и при моей. Новая школа - рядом. И остановка. И все, что хочешь.

Мама так и не привыкла к квартире своей мечты, ходила там по стеночке, садилась на краешек стула, словно она в гостях, а не дома. Ну, еще бы, она же мне это счастье купила, не себе.

А потом пилотам стал задерживать зарплаты. Наросли, как снежный ком, долги за авиатопливо. И папино авиапредприятие обанкротилось.

Папа скрывал от мамы положение вещей, сколько мог, зная ее характер. Но попробуй тут скрыть, когда вся страна знает, что пилоты и диспетчеры бастуют, требуют выплаты денег.

Черт бы побрал телевизор в библиотеке, зачем он там вообще, хотела бы я знать! Библиотекари должны книжки читать, а не в телевизор пялиться!

Узнав, как на самом деле все обстоит, мама не проснулась.

Вот просто взяла и не проснулась следующим утром. Сколько ни будили. Врач объяснил, что она устала бояться. Воплотился в жизнь мамин персональный ужас, и она сбежала от него в беспамятство, не зная, как теперь бороться в реальности.

Маму отвезли в больницу. Папа срочно улетел в Москву, на биржу пилотов, есть такое место, где можно получить работу. Веселенький получился август. Особенно, когда врачи сказали, что мне лучше пока маму не навещать: это мы с папой ее самые большие страхи, она ведь не за себя, за нас боится, и сейчас, измотанная неравной борьбой с жизнью, она, чувствуя наше присутствие, все глубже и глубже забирается в дебри забытья, как раненый зверек в заросли. Ей просто нужно отдохнуть. От всего. И от нас – в первую очередь. И как долго будет длиться это забытье – никто сказать не может.

Папа прилетел с новостями. Хорошими или плохими – это как посмотреть. Да, он опытный летчик, да, у него фантастический налет часов, но возраст тоже никуда не денешь. Рассчитывать на многое не приходится. Транспортный борт где-то в Южной Африке, вот вакансия, которую удалось получить. Возить разные темные, явно мутные грузы для африканских князьков. (Как раз работа для наших высококвалифицированных летчиков и моряков, просто созданная для них.) В других условиях папа никогда бы не согласился на эту каторгу, но тут пришлось.

И еще мы придумали сдать нашу новенькую, огромную, замечательную квартиру. Чтобы отрабатывала свою ипотеку, гадина. И чтобы маму было можно перевести в частную клинику с хорошим уходом.

Оставалось только решить, что делать со мной.

Вот папа и сказал:

- Лисеныш, так надо…

***

Август в этом году был солнечный, но вот сегодня погода что-то испортилась. Косые струи дождя залили боковое стекло тойоты. Внутри машины окна запотели, пришлось протирать. Значит, на улице похолодало. Позади остался Дивногорск – забавный город на склоне, где улицы идут вдоль горы, а тропинки между домами выводят к Енисею. Мы заехали в Дивногорск на минуточку, на главную его площадь. Купили чипсов, пива отцу и «Миринду» мне. В последнее время мы, похоже, только этим и питаемся, папу подзаклинило на чипсах и газировке. А-а, все равно: ничего не хочется.

На пути в город он попросил таксиста остановиться еще и у осетра. Мол, обязательно нужно на астафьевского осетра посмотреть, как же без этого?! Хорошо, что дождь немного утих. Таксист заехал на площадку, мы выбрались на мокрый асфальт, пошли на утес по выложенной плиткой тропе. Было тихо, дождь спугнул туристов. Продавцы сувениров и шашлычник укрылись под навесом. Ветер сбивал капли с мокрых сосновых веток.

На вершине утеса металлический осетр прорывал сеть, вырываясь на волю. Под осетром на постаменте лежала раскрытая каменная книга. Отсюда, с высоты, могучий Енисей виден как на ладони, и в сторону города, и в сторону плотины. Жаль только, что небо затянуло, все кругом стало словно в пелене: и горы, и зажатая меж ними река. Но все равно, простор поражал.

- Вставай у осетра, щелкну тебя! – велел папа, доставая цифромыльницу.

Не успела я замереть около книги, как налетел ветер, нахмуренные тучи словно лопнули, дождь хлынул с новой силой. Пришлось, сломя голову, бежать по тропинке к машине. Но сделать фотографию папа успел и спрятал мыльницу под курткой, словно ценную добычу.

Больше уже не останавливались вплоть до вокзала.

Наш маршрут был таким: от Красноярска до Иркутска поездом. Это первая часть пути. Вторая часть пути - кометой. От Иркутска до поселка Нижнеангарск.

Можно было самолетом – но папа сказал, что скоро налетается до тошноты. Был путь и короче: сразу поездом до города Северобайкальска, от которого до поселка маршрутки ходят, - но папа хотел повидать Байкал перед отлетом в Африку. Проплыть по нему с юга на север.

Тогда, когда разобрались с папиной работой, встал вопрос, что делать со мной. Я же первая и предложила сдать квартиру в аренду. Мысль о том, что я останусь в ней одна – вызывала у меня нервную дрожь. Это ведь из-за нее все и случилось.

Был бы Красноярск для нас родным городом – все бы сложилось по-другому. Уж кто-нибудь бы меня приютил на время папиного контракта. Но слишком мало мы тут прожили. Да еще школа, последний класс, ЕГЭ и все такое…

- Давай я отвезу тебя к тете Неле, - предложил отец. - В поселке учиться тебе будет спокойней, чем в городе. А я буду знать, что ты рядом с родными, уж что-что, а с голоду не помрешь.

- Лучше бы мне рядом с мамой, - буркнула я.

- Алиса, ты же слышала, что врач сказал. Ей пока надо побыть без нас. А тебе нужно в школу. А мне в Африку.

Это был выход, папа был прав. Если мы сдаем квартиру, а я перебираюсь в поселок на северной оконечности Байкала, где живет тетя Неля, сестра отца, то хватит и на ипотеку, и на больницу. Должно хватить. А деревенская жизнь всегда была дешевле городской, сейчас для нас это очень важно. И эти треклятые квадратные метры не будут мне мозолить глаза.

Когда принимаешь какое-нибудь решение, сразу легче становится. Кошмарный август подходил к концу, мы заказали контейнер, и я закинула в него все свои вещи, вообще все, что смогла запихнуть. Квартира стала пустой, как будто мы в ней и не жили. И от этого было легче. Контейнер отправили в Нижний, так сокращенно называют Нижнеангарск его жители. Ключи отдали новым жильцам. Заехали в клинику к маме. Там было лучше, чем в прежней больнице. Отдельная палата, вежливая медсестра. Тихо и уютно. Респектабельно. Состояние мамы было стабильное. То есть сил проснуться у нее, по-прежнему, не было.

…Отец встретил маму поздно. Ведь первым делом самолеты.

Рейс был на Бодайбо, но вмешалась погода. Пришлось срочно, в тумане, чуть не цепляя крыльями за борта ущелья садиться в Северомуйске, на трассе БАМ, в поселке строителей самого длинного в мире тоннеля. И ждать, пока разъяснит. С горя пилот Андрей Сибирский пошел в местную библиотеку взять чего-нибудь почитать, скуку скрасить. Вот так перед мамой оказался прекрасный принц ее грез.

Все так хорошо начиналось и вот как обернулось… Маме без нас лучше, чем с нами. Пусть так, только пусть вернется, отдохнет и вернется. Мы ведь справились почти со всеми бедами, хотя, конечно, лучше маме не знать, что папа летит в Южную Африку.

***

В поезде, наконец-то, был нормальный чай вместо осточертевшей «Миринды». И вообще, мы пошли в вагон-ресторан и наелись. Настоящий борщ (для папы), настоящая котлета, салат капустный. Поезд увозил нас от всего случившегося. Куда – неизвестно, но неизвестность пугала меньше, чем те беды, что мы оставили вместе со сданной в наем квартирой.

Было как-то особенно уютно сидеть в теплом вагоне-ресторане, смотреть, как за большим поездным окном хлещет дождь, цеплять вилкой жидковатое картофельное пюре (хотя надо бы ложкой). Колеса стучали на стыках рельсов. Чай колыхался в стакане с подстаканником. Я начала отключаться прямо за столом. Держа свое чадо почти за шиворот, папа довел меня до купе, я нырнула под колючее одеяло и под равномерное - тук-тук… тук-тук…тук-тук… - заснула.

Поезд прибыл в Иркутск ни свет ни заря. Так было надо, чтобы успеть на комету. В окнах вагона с одной стороны виднелся красивый старинный вокзал, с другой – Ангара. И над ней вставало солнце.

Выгрузив меня на кресло в зале ожидания, папа отправился вызывать такси. Я спала, сидя в кресле, обнимая рюкзак. И внутри меня колеса все еще стучали по рельсам: тук-тук… тук-тук…

Пришла заказанная машина, и мы поехали через утренний, сонный еще город. По мосту пересекли Ангару прямо над вокзалом. Покрутили по центральным улочкам, проехали мимо сквера, мимо городского парка и понеслись в сторону плотины. За ней на берегу водохранилища была пристань «Ракеты». Я сонно удивилась: почему ракета, а не комета?

- Сейчас мы сядем на «Ракету», - объяснил мне, как маленькой, папа, - которая довезет нас до «Кометы». «Комета» - судно мощное, морское, она базируется в Порту Байкал. А «Ракета» - речной перевозчик, она меньше.

Ну и ладно, ракета так ракета. На ракете до кометы.

На территории пристани пламенели клумбы. Алые, желтые, бордовые георгины. Небольшие. Я уставилась на них, словно никогда цветов не видела. Посадку на «Ракету» уже начали, народ толпился на одном из причалов, по одному исчезая в чреве белого, распластанного по воде судна. Кресла в салоне были такими же, как в самолете. Синие, с белыми подголовниками. Было странно видеть в окно (иллюминатором его назвать язык не поворачивался), что вода так рядом.

Тихонько урча, «Ракета» отошла от пристани, развернулась. По правому борту проплыла бетонная лента плотины, украшенная рекламными баннерами. Здешняя плотина по сравнению с красноярской была небольшая, какая-то домашняя. По верху ее проложили трассу, соединяющую берега, и машины почти непрерывным потоком неслись с берега на берег. Город проснулся, люди заспешили на работу.

«Ракета» повернулась к плотине кормой, встала на подводные крылья, и мы поплыли-полетели в сторону Байкала. По узкой лесенке можно было подняться на крохотную верхнюю площадку, подставить холодному ветру голову. А потом снова спрятаться внутри, где тепло, где пассажиры дремлют в синих креслах.

Я тоже задремала, проснулась оттого, что папа тряс меня за плечо:

- Лисеныш, Байкал!

Устье Ангары вдруг раздалось – и мы незаметно очутились в водах озера. Берег по левую руку был сплошь застроен.

- Это поселок Никола, плавно перетекающий в Листвянку, - объяснил папа. – Никола на берегу Ангары, Листвянка – уже на Байкале.

Здесь пахло водой. Самой чистой в мире, но не самой теплой. Байкал нельзя было назвать дружелюбным: дул холодный ветер, колыхал тяжелую, свинцового цвета воду. «Ракета» прошла немного вдоль берега Листвянки, мы полюбовались на какие-то жуткие дворцы, то ядовито-розовые, то украшенные башенками, подвесными мостами и цепями, уместные в Голливуде, но совершенно дурацкие здесь. От этой красоты сам Байкал казался еще более хмурым и неприветливым, словно она его раздражала. Потом «Ракета» развернулась и пошла в поселок Порт Байкал, который был на другой стороне устья Ангары.

Он мне понравился больше. Порт Байкал не изображал из себя фальшивую Санта-Барбару, он был настоящим. Там торчали из воды сваи, на которых сидели крикливые чайки, к причалам были пришвартованы помятые катера и ржавые баржи. И там я поняла, что такое самая чистая вода в мире! Когда мы выгружались из «Ракеты», я глянула вниз – и сквозь прозрачную толщу воды увидела камни на дне. Так ясно, словно вот они, протяни руку и возьми округлую гальку. А там до дна было не меньше трех-четырех метров! А может и больше.

«Комета-15» ждала нас у причала. Она была похожа на хищную косатку, не такая беленькая и большеглазая, как речная «Ракета». (Где прятались четырнадцать остальных комет, так и осталось для меня загадкой).

Сумки и рюкзаки занесли на борт судна, пассажиры расселись в двух салонах, носовом и кормовом, и «Комета», взревев двигателями, неспешно отчалила. Когда миновали Листвянку, по левую руку потянулись однообразные, не особо высокие горы, покрытые темно-зеленым лесом. Байкал приветливее не становился. Тени от облаков бежали по горам, делая горы еще мрачнее.

- Ты удивишься, когда до Ольхона доберемся, - пообещал папа. – Он другой.

Пассажиры, дремавшие утром на «Ракете», видимо выспались и решили, что пора подкрепиться. Остро запахло копченым омулем. Папа принюхивался, принюхивался – и пошел искать буфет. А на меня наоборот напала дрема. Иллюминаторы в «Комете» маленькие, чтобы разглядеть что-то, нужно либо брести на корму, либо выбираться на крохотные палубы по бокам судна, через которые идет погрузка. Но идти никуда не хотелось, я устроилась поудобнее в кресле и под рокот моторов задремала. Полностью уснуть мешали соседи. Довольно упитанный мужчина восточного вида, закусив рыбкой, начал громко излагать соседу, (которого видел первый раз в жизни) полный отчет по поездке в город, а потом перешел к своей родословной.

Назойливые звуки и запахи волнами расходились по «Комете», гоня сон прочь.

- Одна бабушка у меня чешка, а вторая – полька, - рокотал бурят.

«Самое смешное, что, скорее всего, это правда», - шепнул мне вернувшийся из буфета папа, заметив, что я не могу заснуть. – «Может быть, бабушки, а может, прабабушки. Сюда ссылали и поляков, и чехов. Сходи, подкрепись».

Чувствовалось: он получает удовольствие от всего происходящего, потому что все это родное, очень близкое. А как там сложится в Африке, кто знает. Копченым омулем уж точно нигде пахнуть не будет.

Я взяла пластиковый стаканчик с чаем и вышла на корму, там было холодно. «Комета» оставляла пенный след на воде. Парочка немецких путешественников – крепкие ботинки, добротные туристские костюмы, любопытство в глазах – слаженно щелкали фотоаппаратами, снимая байкальские виды.

А я вдруг задумалась, куда же я еду… Там, в Красноярске, было важно уехать хоть куда, хоть на край света. А теперь этот край становился все ближе и ближе. Папа любит северный Байкал до безумия – а я? Мне нравилось гостить в Нижнеангарске, я запомнила улочки, заросшие одуванчиками, а в палисадниках цветущие ранетки. Одуванчики-то мне нравились, а вот тетя Неля… Они с папой совершенно не похожи. Может быть, потому что родные они по матери, а отцы у них были разные? Она неплохая, но ее всегда слишком много. Когда они приезжали к нам в гости, тетин голос начинал царить в доме – она громко и чуть-чуть визгливо рассказывала, какая ужасная была дорога, что именно нужно срочно купить, куда сходить. Она этой своей громкостью отпугивала. С мамой они не очень ладили, мама в библиотеке привыкла к тишине, а с тетей Нелей о тишине можно было только мечтать.

И еще она обожала рассказывать всякие страсти – кто из соседей умер, покалечился, был обманут, сам попался на каких-нибудь грязных делах, в общем, что-нибудь неприятное. Таких историй у тети Нели было неисчерпаемое количество – она же владела ларьком, который гордо назывался бутик и, стоя за прилавком, была в курсе всех дел в поселке. Дядя Гриша работал шофером водовозки, был страстным рыболовом, как и папа, и, по-моему, старался часто на глаза тете Неле не попадаться, будние дни пропадая на работе, а выходные – на рыбалке. С Анжелкой, то есть с Анжеликой, моей двоюродной сестрой, мы тоже как-то не особо дружили, с ней было скучно.

А теперь я должна у них прожить целый год…

И вдруг я подумала, что, может быть, папина идея не такая уж и удачная? Может, лучше мне было бы остаться в Красноярске?

Нет, там тоже оставаться было нельзя. Ладно, что раньше времени себя расстраивать.

Я вернулась в салон, забралась в кресло и задремала.

***

До Ольхона мы добрались к обеду. Папа был прав – остров отличался. Крутые безлесые утесы застыли над холодной водой. Степные травы покрывали их выпуклые лбы.

«Комета» остановилась в одном из заливов около баржи, служившей пристанью. Нас выпустили погулять. По барже. Внутри она была кирпично-красного цвета, видимо, хорошенько прокрашенная суриком. На берегу стояло в ряд несколько крохотных домиков, такие ставят на турбазах. За их строем укрылись пара домов побольше. По желто-зеленым степным склонам уходила куда-то вдаль линия электропередач. Серебристые опоры ЛЭП усиливали ощущение безлюдности и какой-то космической отрешенности.

Мы простояли дольше, чем предполагалось: в «Комете» что-то сломалось, она не заводилась. Пассажиры рассказывали друг другу страшные истории про то, как в других рейсах случались вещи и похлеще: как она заглохла посреди Байкала и всю ночь дрейфовала, придя на место назначения только под утро. Или как экипаж напился и со всего размаха причалил подводнокрылую красавицу на пляж в Нижнеангарске. Где она так завязла в песке, что простояла несколько месяцев, украшая поселок. Пока не пришел мощный теплоход и не сдернул ее обратно в воду. А около нее уже и кафе не чуть возникло с красивым названием «Под кометой».

Под эти разговоры «Комета» все ж таки завелась. Нас запустили обратно, и мы продолжили путь.

Ольхон был большой, еще долго мы любовались его пустынными берегами, пересекая Малое Море. Потом снова по левую руку пошли горы, поросшие лесом, а по правую – гладь Байкала.

Глава вторая.

СЕВЕРНЫЙ БАЙКАЛ

Солнце уже почти скрылось за горами, когда мы добрались до Нижнеангарска.

К этому времени я была сыта «Кометой» по уши и не могла дождаться, когда же мы ее покинем. Журнал «Вокруг Света», который папа купил мне на вокзале в Иркутске, я уже прочла от корки до корки раз пять, и в обратном порядке тоже. И вверх ногами.

- Лисеныш, поездом бы еще дольше было… - виновато сказал папа.

Он провел время куда интереснее: обнаружил каких-то дальних знакомых и проболтал с ними всю дорогу под рокот моторов, обсуждая рыбалку, охоту, отсыпку дамбы вдоль нижнеангарского пляжа, прошедшие выборы, грядущие выборы, охоту, рыбалку, рыбалку, рыбалку.

В иллюминаторах «Кометы» стал виден берег, где завершалось наше путешествие. Поселок растянулся на неширокой полосе между горами и Байкалом. Узкий, но зато длинный… Горы отбрасывали на него тень, потому что солнце уходило как раз за них.

«Комета», урча, приближалась к старому пирсу, загнутому буквой «Г». Ткнулась бортом в автомобильные покрышки. Замерла. Стало тихо.

- Все, - сказал папа, словно сам не поверил, что мы приехали.

Меня шатало, когда мы выбрались на причал. Папа приобнял меня за плечи, мы постояли так, разглядывая порт. Чуть подальше «Кометы» покачивалась на волнах изящная яхта «Селена». Присмотревшись, я заметила маленькую закорючку после буквы «С». «Св. Елена», вон оно как.

Это была самая северная оконечность Байкала. Здесь он закруглялся, серый каменистый берег в центре поселка в сторону косы, сменялся светло-желтым, песчаным пляжем. А ближе, - если смотреть прямо через спину «Кометы» – вдоль Байкала тянулась улица, деревянные домики уставились окнами в сине-белых наличниках на воду. Еще несколько улиц расположились на склоне, выше была насыпь железной дороги с мостом, а еще выше – распадок между двумя невысокими горами. Вглубь распадка тоже уходили деревянные дома с серыми шиферными крышами. Настоящие горы, высокие, нелюдимые, возвышались дальше, поднимаясь за прибрежной грядой.

На воде, там, откуда мы прибыли, было еще светло, взблескивали волны.

На причале пахло мазутом, уголь похрустывал под ногами.

- Пошли? – предложил папа.

Остальные пассажиры уже разбрелись. Большая часть вообще высадилась в Северобайкальске. Папа подхватил сумку и мой рюкзачок, пошел первым. Я за ним. Навстречу нам торопился дядя Гриша.

- А выросла-то как! – закричал он издалека.

Подошел, хлопнул папу по плечу, перехватил вещи.

На берегу нас ждала тетя Неля. Высокий начес, обильно политый лаком, победно реял над ее макушкой.

Было так странно, что не нужно никуда ехать: дядя с тетей жили по нашим городским меркам неподалеку, мы спокойно дошли пешком до их дома.

- На веранде чаю попьем! – громко объясняла по пути тетя Неля. – Там вам и постелю, гости дорогие.

Она выглядела несколько сбитой с толку. Неужели папа ничего не объяснил ей, когда звонил?

Но удивляться было некогда, тетя распахнула выкрашенную в голубой цвет калитку.

Папа помедлил, словно не решаясь переступить порог ее дома, а потом спросил дядю:

- Гриш, у тебя машина на ходу?

- Ездиет маленько, - ухмыльнулся дядя Гриша.

- Нель, давай мы чаю с дороги попьем, но переночуем в избушке. Я так по ней соскучился… Завтра днем приедем.

Тетя растерялась, а дядя Гриша обрадовался и, пользуясь ее растерянностью, отправился прямиком в гараж.

Вот теперь папа спокойно шагнул во двор тетиного дома.

- А Анжелика, красавица наша, где? – спросил он с облегчением.

- Да гуляет где-то, - отмахнулась равнодушно тетя, поднимаясь на крыльцо и ковыряя ключом в навесном замке. – Пользуется тем, что пятница. Вот я ей хвост-то накручу, как вернется. И что вы, на ночь глядя, в Душкачан попретесь, не пойму. Выспались бы, как люди, да и поехали бы…

- Спасибо, Неля, но хочу в избушку, сил моих нет, - улыбнулся папа.

Дядя Гриша крикнул из гаража:

- Андрюха, сумки на крыльце оставь, я их в багажник запихну, пока вы чаи гоняете.

- А сам? – взвилась тетя Неля.

- Чай - не водка! - отрапортовал дядя Гриша, предусмотрительно не высовываясь из гаража.

Одуряющее пахли ночные фиалки, высаженные у крыльца.

Чай у тети был жидкий. А я люблю густой.

Торопливо опрокинув в себя по стакану бледно-желтого кипятка, мы с папой выбрались во двор, благо там затарахтел жигуленок: дядя Гриша, распахнув ворота настежь, выезжал на улицу.

- И чтобы по дороге нигде не задерживался! – напутствовала его грозно тетя Неля. – Знаю я тебя, только бы усвистеть со двора!

Дядя Гриша клялся и божился, что ни-ни, а сам сиял.

Я забралась на заднее, пыльное сиденье. Папа сел на переднее. И мы поехали в Душкачан, небольшую деревню на берегу реки Кичеры, расположенную неподалеку от Нижнеангарска. Там папа старался проводить все свои отпуска, рыбача и охотясь вволю.

- Ты-то не против? – спросил он, оборачиваясь ко мне.

- Ничуточки, - мрачно сказала я. – Только если мы еще раз чаю попьем...

- Сейчас у ларька остановлю, - пообещал дядя Гриша. – Заварка, сахар там есть, а вот хлеба нужно подкупить, да и печенья какого-нибудь. Я тут спальников захватил, чтобы не замерзли ночью-то.

Я думала, что выспалась в «Комете», но против моей воли глаза стали закрываться. Было уже совсем темно, фары освещали небольшой кусок дороги, а вокруг царила чернота, спрятавшая и дома, и придорожные кусты, и лес, и горы.

Когда доехали до папиной охотничьей избушки, я спала, скрючившись на заднем сиденье. Меня не стали будить, папа расстегнул и расстелил привезенный спальник, как одеяло, вытащил меня из машины сонную, довел до места ночлега, уложил на один край спальника, другим прикрыл. И они еще долго сидели с дядей Гришей за столом, что-то обсуждая. Пахло свежей заваркой, хлебом, немного рыбой. Было непривычно тихо, отсутствовал городской шум.

Мне снилась вода, и похожие на моржей ольхонские холмы, встающие над холодным проливом.

***

Проснулась я от солнца. Через три окна на южной стене оно свободно проникало в избу. Было пусто. Я потянулась под спальником, подумала, не подремать ли еще… Ведь суббота, выходной. Было слышно, как по трассе, проложенной над деревушкой, проехала машина.

Солнце припекало и спать расхотелось. Захотелось найти маленький домик на краю огородика, засаженного картошкой.

Я вышла на высокое крыльцо – и поняла, что холодно. Совсем не по-сентябрьски. За полотном железной дороги увидела папу, который стоял на берегу в своей любимой лётной кожанке, смотрел на воду, на горы, возвышающиеся на противоположном берегу. Вернулась в дом, нашла на крючке какую-то старую телогрейку, видимо, дядигришину, накинула ее и отправилась по утренним делам.

В таком виде папа меня и застукал, вернувшись домой.

- Лисеныш, - воззвал папа строго, - это же север, понимать надо! Доставай куртку.

- А-а-а… Э-э-э… - протянула я, вспоминая сборы. – Куртка, куртка… Куртка, пап, в контейнере.

Я же все сгребла и туда запихала, из одежды оставив только то, что на мне. Джинсы, кроссовки, ветровку легкую… В рюкзаке белье, несколько футболок и любимая блузка. В папиной сумке – учебники и книги.

Папа замер.

- Да не парься, - затараторила я. – У Анжелики что-нибудь возьму, пока контейнер не придет. Ничего страшного… Мы когда в поселок?

Папа посмотрел в продуктовый пакет, висевший около входа.

- Сейчас колбасы поджарю, поедим, да и на маршрутку.