Борисов, С.

Тюрьма : роман. – 229 с.

Это книга о том, как безвинный юноша оказался в жерновах правоохранительной системы, испытал на себе чудовищные наказания: от «малолетки» до «взросляка» – и остался Человеком. Как в застенках потерял фальшивую любовь и обрел настоящую, лишился воздуха свободы, но закалился духом.

Читатель убедится, что и в тюрьме есть нетленные ценности, ради которых люди жертвуют своими жизнями, судьбой и здоровьем. Узнает, за что образованный молодой человек из интеллигентной семьи резал себе вены, отказывался от приема пищи и зашивал себе рот.

Роман основан на реальных событиях.

«Человек человеку волк!» – прочел я однажды на двери прогулочного дворика. Тогда шел первый месяц моего заключения, и я был до глубины души возмущен цинизмом такой формулировки. Спустя некоторое время, я согласился с этим высказыванием, но уже через полгода тюремного заключения я смотрел на эту надпись и думал: «Нет, человек уже давно преуспел в изощренных пытках и ужасных наказаниях, поэтому ни один хищный зверь не сравнится с ним в жестокости и кровожадности. Чего только стоит тюрьма в нашем современном обществе…».

Посвящается моим родным.

I

«Николаич»

«Эй, народ! На сегодня довольно!» – раздался, наконец, зычный голос бригадира. Тракторист заглушил двигатель, рабочие сдали свой инвентарь и над шлаковым отвалом, где мы трудились, воцарилась долгожданная тишина. Только в ушах еще держались монотонные звуки после бурного рабочего дня.

Наш участок находился в живописном месте – в окружении многолетних сосен у подножия Уральских гор. Долгое время сюда в думпкарах (шлаковозах) свозились отходы металлургического производства, поэтому за десятки лет их здесь скопилось сотни тонн. А мы, в свою очередь, были заняты обратным процессом – извлекали никель и другие металлы на свет божий для дальнейшей переработки в литейном цехе. Признаться, работа была нелегкой, ведь приходилось трудиться под открытым небом в летний зной и зимнюю стужу, вдыхая пыль от камней и металла. Но привела меня сюда не острая материальная нужда, как большинство ребят, а заветная мечта – купить на свое совершеннолетие престижный автомобиль. И вот сегодня у меня последний рабочий день, а через месяц мне исполнится восемнадцать лет. Ура! Цель почти достигнута, деньги заработаны. Скоро у меня будет «Тойота-Камри». Я безгранично счастлив, мечты начинают сбываться…

Расположившись на сколоченной лавке, я почувствовал приятную усталость во всем теле. «Ничто так не возвышает человека, как полезный, созидательный труд», – произнёс я довольно, и лёгкий, игривый ветерок подхватил мои слова, унося их куда-то вдаль…

Был теплый майский вечер, над горизонтом нежно-розовой дугой разливались солнечные лучи, поскрипывали сосны, а из глубины леса доносились весёлые соловьиные трели.

«Эх, хорошо-то как! – втянул я всей грудью душистый запах хвои, и по мне прокатилась колючая волна блаженства, – Вот оно волшебное соединение с природой…». Но мои возвышенные мысли были прерваны внезапным появлением нашего бригадира Николаича. Он, как и все начальники, обладал свойственной им особенностью – появляться всегда неожиданно и совсем не вовремя. И этот раз не был исключением.

Николаич был широкоплечим, коренастым мужичком среднего роста, с добрыми глазами и с выдающимся мясистым подбородком, который он непременно мял в минуты раздумья или душевного волнения. Он был прямолинеен и рассудителен. Имел слабость к пословицам и поговоркам, и поэтому очень любил подперчить свои доводы народной сентенцией.

– Ну что, труженик, покидаешь нас? – спросил он приглушенным голосом, нервно потирая подбородок.

– Да, Николаич, довольно будет спину гнуть, пора бы уж и отдохнуть, – выпалил я случайно в рифму.

– Нда-а, сколько земли перелопатили за эти годы, я просто диву даюсь, – посмотрел он гордо на карьер. – Но, как говорится, – «не срубишь дуба, не отдув губы». Просто так ничего не дается на этой грешной земле. Воистину Господь сказал: «Будете в поте лица есть хлеб свой». Вот и трудимся теперь до седьмого пота, чтобы заработать себе на корку хлеба, – бузил он, вздыхая широкой грудью.

– Ты уж не прибедняйся, Николаич, – засмеялся я над этим «тружеником» в белой рубашке. – У тебя от работы всегда лоб сухой, а на корку хлеба ты икру намазываешь.

– Ух, ты какой! – посмотрел он на меня с удивлённой усмешкой. – На чужую кучу нечего глазенки-то пучить, – и стал трепать меня за ухо. – А тебя не учили, что негоже заглядывать старшим в рот, а?!

– Учили, Николаич! Учили! Отпусти, больно ведь! – вырывался я, захлебываясь от смеха.

– То-то же! – изобразил он довольную мину и разомкнул свои пальцы, похожие на волосатые сардельки. – Я тебе вот, что хотел сказать. Если нужна будет работа, то можешь смело обращаться. Не откажем. Ты паренек трудолюбивый, честный..., – он прервался и, вздыхая, промолвил, – Ну мало ли…, имей в виду!

– Спасибо, Николаич. Приятно слышать, – был я тронут его словами.

– Но лучше посвяти себя учебе. Как говорили наши старики: «Корень учения горек, да плод его сладок». Поднатужишься пару лет, а там глядишь, и адвокатом станешь. Бумаги-то марать не землю копать! – его лицо засияло в добродушной улыбке, и он потрепал меня за плечо. Получив деньги за свой труд, я крепко обнял Николаича. Счастливый и растроганный до глубины души я отправился домой.

II

О себе

Семнадцать лет – незабываемая, весенняя пора нашей жизни. Мы с ухмылкой смотрим на наше беспечное, наивное детство и уже чувствуем себя самостоятельными, взрослыми людьми, готовыми со всей отвагой броситься в бурлящий поток предстоящей жизни. В надежде на свои силы и талант (пусть в меня бросит камень тот, кто не чувствовал себя талантливым в эти годы) мы строим грандиозные планы, ставим высокие, благородные цели, и, конечно, ищем любви и признания общества. Для меня, как и для многих молодых, этот возраст стал поворотный пунктом, определившим всю мою последующую жизнь.

Оставался еще один месяц до совершеннолетия, и я был полон сил и энергии. В университете я считался одним из лучших студентов. Учебные дисциплины мне давались с необычайной легкостью, и я находил огромное удовольствие в приобретении знаний. Юридический факультет, который я выбрал при поступлении, доставлял мне уйму радости и преподаватели пророчили мне научную карьеру.

В среде девчонок, признаюсь без ложной скромности, я пользовался достаточным спросом и даже успехом, что позволяло мне заключить – я не дурен собой и, наверное, даже мил. Среди прекрасной половины человечества я отдавал предпочтение бойким, ярким натурам, которые знали себе цену, и могли даже в самом застенчивом мужчине пробудить качества охотника, авантюриста, любовника… Однако же, большую часть свободного времени я проводил с ребятами нашего двора – с одними ходил в спортзал, с другими учился, а с третьими не прочь был и похулиганить.

Я был единственным ребенком в семье, поэтому вся нежность, внимание и забота были устремлены на одного меня. Скажу без преувеличения, я буквально купался в этом океане любви, не зная ни в чем нужды. Даже легкое физическое недомогание, простуда или обычный насморк, вызывали у моих родителей панику и ужас. Поэтому не стоит и рассказывать, какое потрясение испытала моя семья, когда узнала, что я подрабатываю на шлаковом отвале. Но мощный щит любви в нашей дружной семье охранял меня от невзгод, вселял уверенность и богатырскую силу.

В школе и во дворе нашего дома я по праву считался самым модным мальчишкой, а потом и юношей. Родители не жалели денег на единственного сына, и покупали мне всё, что я хотел. Даже учительница французского языка меня как-то назвала «comme il faut» (светский, благородный). Шло время, я взрослел. Но привычка одеваться модно и со вкусом осталась у меня до сей поры. Я понимал, что хорошие вещи стоят дорого, и однажды у меня созрел план самостоятельно заработать деньги на кроссовки «Адидас».

К тому времени мы переехали в новый район, где только развивалось строительство. Киоски были пустые, а местные магазины находились далеко друг от друга. Я учился в шестом классе, и мне, казалось, что мимо уходит лучшая пора моей жизни – время прибыли и скорого богатства. Так, на одном из уроков мне пришла в голову мысль продавать мороженое в нашем районе. На первой же перемене я со своим лучшим другом Сашкой рванул на велосипеде в соседний район на разведку. У магазина стояла тётка в колоритном чепчике, и продавала эскимо, сливочное мороженое в стаканчиках и пломбир.

Мы задались целью покупать у нее мороженое, и, накинув несколько копеек, перепродавать в нашем районе. Из денег, которые нам давали на обеды мы скопили первоначальный капитал и тут же запустили его в дело.

Не высидев пяти уроков, начинающие бизнесмены схватили велосипед и помчались на нём к тётке в чепчике. Купив первую партию мороженого, мы тут же полетели в наш район, чтобы там его продать. Был конец мая, на улице стояла невыносимая жара, и мы, разложив на коробке от маргарина мороженое, начали зазывать покупателей. Наше мороженое за несколько минут просто «испарилось». Мы продали всё! И на вырученные деньги поехали за новой партией. Продавщица радостно ликовала от того, что мы делаем для нее дневную выручку, и весело приговаривала: «Вот умнички! Вот молодцы, ребятушки!»

Купив новую партию мороженого, мы снова поспешили на свою точку. Нас подгонял азарт и солидная прибыль. Я крутил педали всё быстрее и быстрее, а Сашок, оседлавший раму, точно бравый всадник, радостно взвизгивал не своим голосом: «Э-ге-гей! Давай быстрей! Мы скоро будем «мильонеры»! Э-ге-гей!», – летели шальные пацаны навстречу к прибыли и модным кроссовкам «Адидас». Вдруг, я почувствовал удар, у меня выбило руль, и я потерял управление. Сашка, сидевший на раме, полетел в одну сторону, а я – в другую. Через минуту, оправившись от падения, мы сидели с Сашкой на траве и зарёванными от обиды глазами созерцали печальную картину – сломанный велосипед с «восьмёркой» на переднем колесе и бесформенную кучу мороженого. Грязные, ободранные, с разбитыми коленками, мы волочили за собой покорёженный велосипед и думали: «Пришёл конец нашему бизнесу, так и не успевшему начаться». Этот случай разбил не только мои коленки, но и мечту о скором богатстве. Поэтому несостоявшийся коммерсант плюнул на бизнес и, спустя несколько лет, решил физическим трудом заработать деньги на машину. Заключив для себя – так вернее!

III

Человек создан для счастья…

Я быстро мчался на собственном автомобиле, испытывая мощный драйв. Сколько сил и денег было вложено в красивый агрегат внушительных габаритов! Белая «Тойота» уверено колесила по городским улицам и через открытое окно меня приятно обдувал теплый майский ветер. Я посмотрел в зеркало на лобовом стекле, и мне весело подмигнул авантажный юноша в модном костюме. Из динамиков магнитолы «сочился» трогательный голос Шарля Азнавура, который настраивал меня на лирический лад, и на душе становилось тепло и радостно. Мне казалось, что даже дорога приветливо улыбается мне, и весь мир является чудесной сказкой.

У меня было назначено свидание с любимой девушкой и ее друзьями, семейной парой, которых мы пригласили в театр на пьесу Чехова «Чайка». С Татьяной, так звали мою девушку, мы встречались уже больше года, но она по-прежнему оставалась для меня непостижимой и желанной. Я был очарован ее непринужденными, но деликатными манерами; хорошим воспитанием и женским проницательным умом. Глубина и легкость выражали ее оригинальную натуру. Весьма привлекательной была и ее внешность – правильные, выразительные черты лица; большие страстные глаза с оттенком величавой грусти, напоминающие взгляд Афродиты с картины Сандро Боттичелли; стройная фигура, как у молодой березки; длинные, черные волосы, каскадом спадающие на хрупкие плечи, и нежная тонкая кожа запаха полевых цветов. Не обойду словом ее грациозную осанку и степенную походку, которая ни одного меня приводила в смятение и восторг.

Я подъехал к театру и купил в цветочном магазине букет желтых тюльпанов, которые страстно обожала моя девушка. Ни ее, ни друзей еще не было, поэтому я сел обратно в машину, положив букет цветов на заднее сиденье, и стал их нетерпеливо ждать.

– Мужчина, а рядом с вами место не занято? – открывая дверцу машины, спросила Таня.

– А как же! Не только место, но и сердце, – задыхаясь от счастья, поцеловал я ее руку.

Она с легкостью бабочки села рядом.

– И кто же эта счастливая особа? Позвольте узнать, – спросила она кокетливо.

– О-о-о, кто она, мне до сих пор не ведомо, хотя встречаюсь с ней уже год. Одно лишь скажу достоверно – она обворожительно красива, и одета в платье с глубоким декольте, – сыпал я комплименты, совсем позабыв о цветах на заднем сиденье.

– Сударь, вас что-то смущает? – улыбнулась она и посмотрела на свою грудь.

– Скорее притягивает…, – не смог удержаться я от поцелуя, и прильнул к ее лебединой шее. – У этого вечера должно быть продолжение, – дрогнул мой голос от волнения.

– Сегодня я на все согласна! – прошептала она томным голосом и оставила на моей щеке горячий поцелуй. Сердце забилось в темпе вальса, застучало в висках. Моя рука крепко сжала девичью руку, и соблазны предстоящего вечера мелкой дрожью прокатились по спине. Я жадно любовался ее красотой и не мог поверить, что эта прекрасная девушка может быть моей. Душа от волнения затрепетала, и почему-то стало страшно от нахлынувших чувств. Чтобы отвлечься от назойливых мыслей, я предложил Тане прогуляться до соседнего кафе и выпить по чашечке кофе-латте. Взявшись крепко за руки, мы быстро перебежали через дорогу и оказались за уютным столиком. Вежливый официант принял заказ и наш диалог «поплыл» в ином направлении.

– Таня, может в следующее воскресенье на «Палату номер шесть» сходим? Я до сих пор ее не видел в театральной постановке.

– Давай, если хочешь… но, честно говоря, она мне не нравится, тяжелое впечатление оставляет, – нахмурила она вздёрнутый носик.

– Да, впечатление от нее не из легких. Но затронутые в ней вопросы для меня понятны и близки, особенно в последнее время, – захотелось мне поумничать перед девушкой.

– Ты меня пугаешь, Стас, – ответила она улыбаясь.

– Нет, я серьезно. Мне и душевнобольных жалко, и тех людей, которым трудно жить в нашем обществе.

Выдержав паузу, я спросил:

– Интересно, а человек чувствует, что начинает сходить с ума? Хотя бы на самой начальной стадии?

– Я читала, что нет, не чувствует. Точнее – не осознает этого.

– Но это и к лучшему, – заметил я довольно, и, пригубив горячий кофе, продолжил, – ведь, если бы человек понимал, что он сумасшедший, то ему пришлось бы страдать в двойне – от осознания своей болезни, и от скотского отношения к нему людей.

– Почему же «скотского», как ты выразился? – подняла она удивленно брови.

– Потому что они содержатся в ужасных, нечеловеческих условиях. Мы ведь как рассуждаем: «А зачем к ним лучше относиться или создавать нормальные условия, ведь они же все равно дураки, и ничего не понимают?». Но ведь это же – звериная логика! – начал я заводиться под наплывом негодования. – Кстати говоря, наше государство считает скотами и заключенных, которых содержит в таких же унизительных условиях, а может и еще худших, чем первых.

– А ты откуда знаешь? Ты же там не был! – на лице девушки проступил яркий румянец, который придавал ей особую привлекательность.

– Я от ребят слышал, с которыми работал на карьере. Там были и ранее судимые, и те, кто в различных больницах побывали. Они мне такие вещи рассказывали, что у меня аж волосы на голове колосились, – для наглядности я взлохматил свою шевелюру.

– А почему тебя вообще, это волнует? Ты что, собрался…, – не договорила она.

– Не дай Бог! – перекрестился я. – Просто меня бесит, когда я слышу на лекциях в университете или, например, по телевизору от какого-нибудь демагога, о гуманности, высшей ценности человека, а на деле вижу совсем другое – угнетение, унижение, да и лишение всех человеческих прав! И самая страшная беда в том, что человек до сих пор не понял, не ощутил своего истинного места в мире, своего предназначения. Да и куда ему!, – махнул я отчаянно рукой, и нечаянно опрокинул чашку с кофе, – когда он многие века тянет лямку бесправного раба, а притеснявшее его государство до сих пор, олицетворяется со всемогущим справедливым Богом. Э-эх, как мы далеки, как еще глухи к простым словам: «Человек создан для счастья, как птица для полёта».

– Милый, ты, по-моему, все близко к сердцу принимаешь, – погладила она меня ласково по щеке. – Ты, конечно, мудрёно говоришь, но в одном я с тобой, пожалуй, соглашусь – человек в нашем мире не чувствует себя счастливым, и во многих случаях из-за того, что ему государство жизнь портит. Не знаю, может несовершенство системы, может еще что-то, я далека от этих вопросов, но жестокости со стороны государства к своим же согражданам, конечно не мало. Я не понаслышке знаю, что в этих психбольницах творится. Неделю на практике в «третьей» психушке была, – договорила она серьезным, задумчивым тоном, сжимая пальцами салфетку.

– И знаешь, Таня, по моему глубокому убеждению, никто в этом мире не имеет права делать человека несчастным, особенно с помощью государственных инструментов. Даже если он совершил тяжкое преступление, – выделил я веско. – Я допускаю, конечно, что человека могут изолировать на какое-то время от общества, но условия изоляции не должны быть суровыми. Наоборот, государство должно создать все условия для того, чтобы он вышел оттуда с другим мировоззрением, лучшим, чем был до этого. А не наоборот, как это происходит сейчас.

– И что ты предлагаешь? – покосилась она на меня и тут же хитро добавила, – а может, потанцуем? А то мы сегодня все политические вопросы за Госдуму решим, – заключила она задорной улыбкой.

Я кивнул головой в знак согласия, и с любовью обнял свою даму за талию. Она покорно прижалась ко мне, и мы закружились в медленном танце. Под звуки страстных аккордов мы крепко обнимали друг друга, и мириады невидимых флюидов пролетали сквозь нас, притягивая, друг к другу всё ближе и ближе. Приятное тепло, как от бокала вина, разливалось по всему телу, и хмелела голова. Когда закончилась музыка, я искренне сказал Тане, что мне безумно нравится с ней танцевать. И глядя ей в глаза, серьёзно добавил:

– Я тебя никому не отдам!

Моя спутница кокетливо засмеялась и спросила:

– Так на чем мы остановились? Что ты про государство говорил?

Мне уже хотелось без умолку лепетать о любви, слова путались в моей голове, но я всё же продолжил:

– Я говорю, надо сделать так, чтобы государство тратило силы и средства не на угнетение и подавление личности, увеличивая этим преступность, а, напротив, на развитие человека, его всестороннее образование. Еще Бальзак писал: «Невежество – мать преступлений».

– То есть ты предлагаешь создавать для осужденных маньяков и убийц институты, школы иностранных языков? – недоверчиво спросила Таня.

– Да, и не только! Но и музыкальные, спортивные и другие школы, я ведь сказал «всестороннее образование». «Всестороннее» в широком смысле слова. Просто в тебе, Танюша, ещё говорят избитые временем общественные стереотипы и возмущение, мол, как так – он совершил убийство, а мы ему институт и скрипку в руки? – нахмурился я.

– А говорят, что труд – лучшее средство исправления и перевоспитания, – подметила она резонно.

– Нет, и со сторонниками Макаренко я не согласен, потому что они обычно подразумевают любой труд. Скажи, как бы ты себя чувствовала, если бы тебе на десять лет дали в руки метлу или лопату?

– Ужасно! – наморщилась она.

– А теперь скажи мне, – кого ужасы сделали лучше? – поглядел я на нее в упор, но ответа не последовало.

Девушка медленно размешивала в чашке остатки кофе и рассеянно смотрела куда-то вдаль. За окном светило ласковое солнышко, согревая своими лучами прохожих, а из приоткрытых окон дул легкий, мягкий ветерок. Он заигрывал с волосами моей спутницы, то поднимал их легкими порывами, то приглаживал, кружил и развивал. Это придавало ей бесподобное очарование. Даже шустрый официант застыл на месте неподалеку от нашего столика и не мог отвести от нее глаз. Я коснулся руки своей избранницы и тихо сказал: «Нам пора!» Мы вернулись к театру, но наших друзей ещё не было. Какое-то упрямство или неведомая сила настаивала закончить начатую дискуссию. А может и амбиции молодого человека.

– Таня, хочу тебе привести один жизненный пример, чтобы немного развеять твою предосудительность. Как двух реальных людей возьмём меня и Гришку Перепелкина, которого мы оба знаем. Два года тому назад мне понравилась эта машина, и я захотел ее купить, – облокотился я с достоинством на свою машину. – Для покупки нужны деньги, а где их взять?! Можно было заработать своим трудом или попросить у родителей. Но ещё можно было эти деньги у кого-нибудь украсть. Я выбрал первое, то есть пошел на работу. В том, что я решил их заработать честным трудом, чья заслуга?

– Ну, конечно твоя! – уверенно ответила Таня.

– А вот и нет!

– Чья же ещё? – спросила она с недоумением.

– Моих родителей и воспитания! Я просто не мог поступить иначе, ведь я продукт микросреды и генетики, то есть наследственности. Теперь обратимся к несчастному Гришке. Он родился в неблагополучной, многодетной семье – мать пьющая, а отца он видел только два раза, когда тот возвращался домой после очередной отсидки. Гриша с большим трудом окончил среднюю школу, а потом долгое время искал себе подходящую работу. Не имея нормального воспитания и образования, не видевший ничего в жизни, кроме своей матери алкоголички и друзей хулиганов, как поступил Гриша, когда увидел на руке пьяного мужика золотые часы?

– Он их стащил! – с отвращением воскликнула девушка.

– Верно, стащил! Потому что только этому его и научила жизнь!

– Не правда! Есть же исключения, возьми, к примеру, Максима Горького или…

– Стоп, – не дал я ей договорить, – это как раз и есть исключения. А исключения, как ты знаешь, доказывают правило. И такие исключения я, конечно, допускаю в обоих примерах.

– И впрямь, мысли у тебя не из лёгких, – глубоко вздыхая, подметила Таня. – Но что-то в них есть…, – добавила она в задумчивости.

– Вот я и говорю, когда смотришь на нашу жизнь со стороны – на ее привычный старый механизм, то начинаешь думать: «Или я схожу с ума, или люди не хотят видеть всю абсурдность своего общежития?» Поэтому, я, дорогая, и нахожу для себя столь привлекательной «Палату номер шесть», – сказал я, улыбнувшись, и поцеловал ее руку.

– Что-то наших голубков не видать, а уже пора! – сказала она, посмотрев на часы.

– Давай подождём ещё пару минут, и пойдём, – сказал я, оглядываясь по сторонам. – Знаешь, мне вчера странный сон приснился, – откашлялся я. – Река кровавого цвета, а через нее перекинут деревянный, хлипкий мост. На одном берегу родители, друзья и ты, а на другом я. Родители и друзья, протягивая вперед руки, кричат мне: «Иди к нам, мы ждем тебя! Иди же скорее!». Я аккуратно ступаю по этому мосту, а он шатается, и мне кажется, что я вот-вот упаду. Потом вижу в кровавой воде людей, корчащихся от боли и ужаса, они хватают меня за ноги, пытаясь сбросить с моста, но я чудом не падаю и потихоньку иду. Во взгляде родителей и друзей отчаяние, тревога и мольба. А в твоих глазах только любопытство – дойду ли я…

IV

Демоны

Последнюю фразу я договорил, уткнувшись лицом в асфальт. Я даже не успел сообразить, что произошло, почему меня схватили и бросили на тротуар? Почему мои руки за спиной сковали наручниками?

В следующую минуту меня, словно кутёнка, подняли за плечи пиджака, и я увидел перед собой четырех крепких людей. Один из них бесцеремонно заталкивал Таню в свою машину. Она отчаянно сопротивлялась, но не могла, конечно же, противостоять мужской силе. Я крикнул вне себя от злости:

– Отпусти ее, гад!

Но эта фраза повисла в воздухе, а я опять оказался на асфальте, почувствовав тупую боль. Мой нос был сломан. Но какая это была мелочь по сравнению с чувством обиды – они забирали моего любимого человека, а я оставался сторонним зрителем. Затем меня бесцеремонно впихнули в машину, и с этой минуты я лишился свободы.

– Кто вы такие? Куда меня везете? Может объясните в чем дело?

Ответа не последовало. Рассматривая лица своих обидчиков, я пытался понять кто они – милиция или бандиты? И хотя они были одеты в гражданскую одежду, интуиция мне подсказывала, что это, все же, были представители силовых структур. Их было трое, четвертый, вероятно, уехал с Татьяной.

– Мне кажется, что вы из милиции, – предположил я вслух.

– Госнаркоконтроль, – коротко ответил водитель.

– Ничего себе! А на каком основании вы меня задерживаете, я ничего противозаконного не совершал, – пытался я оправдаться.

– Дуло залепи! – раздраженно рявкнул мой сосед и пихнул меня локтем в бок.

– Но это явное недоразумение! Вам придется извиниться! – не отступал я.

– Серега, ты смотри как складно стелет, – обратился мой сосед к водителю, – так ведь и поверишь…! – И они в один голос заржали.

– Хорошо! Дайте мне хоть вытереть лицо, кровь не унимается! – но просьба осталась не услышанной, и мне пришлось вытирать лицо плечом пиджака, так как руки за спиной были скованы наручниками.

Вскоре мы подъехали к трехэтажному обветшалому зданию, расположенному в глубине высоких построек. Стены его давно не видели ремонта, и на местах, где обвалилась штукатурка, зияли красные кирпичи. Его экстерьер наводил уныние. В довершение грустной картины средь ясного неба слетелись облака, как чёрные вороны и хлынул сильный дождь.

В сопровождении своего соседа я поднялся на второй этаж и вошел в достаточно просторный кабинет. Здесь стоял стол, два стула, один из которых был прибит гвоздями к полу, у стены кожаный диван, сейф и небольшой шкаф. За столом сидел дородный мужчина лет сорока. Особо бросалось в глаза его плоское лицо с широко посаженными глазами и густыми усами с проседью. Перед ним лежала папка с уголовным делом, которое он внимательно читал, не обращая на нас внимания. Вдруг он крикнул басистым голосом:

– Вот ублюдки! – и с треском ударил по столу медвежьей рукой.

Я невольно вздрогнул и вспомнил любимое выражение своего друга Ивана Круглова, заядлого драчуна,- у меня рука легка – была бы шея крепка!, и подумал: «Да, такой приложится – точно шею свернет».

Мужчина продолжал читать, нервно перелистывая страницы, как, наконец, мой сопровождающий сказал, усаживая меня на прибитый к полу стул:

– Вот, Николай Степанович, поймали мы нашу «Короллу»! – и мужчина поднял на меня налитые кровью глаза.

Каково же было мое удивление от услышанной фразы. Воспарявший духом, я радостно воскликнул:

– Постойте! Вы сказали «Королла», а у меня «Тойота-Камри». Это около нее вы нас задержали, – и, переведя, дыхание выпалил, – я же вам говорил, что произошла ошибка.

Двое загадочно переглянулись, и усатый мужчина сказал:

– Пойдем-ка, выйдем, капитан!