antique СергейМалицкий Печать льда ru тайна, любовь, магия, сражения, противостояние, охота СергейМалицкий calibre 3.42.0 7.11.2019 770d5814-f131-4e0e-8a5a-dfced2ef55d1 1.0 0101

Часть первая. Отчаяние

Глава первая. Перекресток

Мгла укутывала мертвую равнину словно ветхое одеяло. Южный ветер тащил к северу тучи и из-за дождя казался холодным. В облачных прорехах мелькали звезды, иногда показывалась половина луны, и тогда из темноты выныривали черные дома странного города. Над ним рокотала гроза, но вспышки молний ложились бликами только на крыши. Провалы дворов и ущелья улиц казались бездонными и были подвластны лишь дождю и ветру. И тот, и другой усердно погружали город в осеннюю сырость и грязь, но ничего не могли поделать с выбивающимся из дымоходов, сквозящим из-за неплотно прикрытых ставень и дверей теплом. Вздымающийся заостренными кровлями в мутное небо, напоминающий пропеченный до черноты и порубленный на улицы хлеб, - город жил и жил сытно и тепло.

Худощавый парень выбрался из окна через пару минут после удара тяжелого колокола. Мостовая была близка, но парень не прыгнул, хотя сапоги и скользнули по узкому карнизу. Крепкая рука придержала ловкача за шиворот, дав ему возможность уцепиться за причудливый резной орнамент, опоясывающий дом под окнами. Парень кивнул невидимому сообщнику и, уходя от парадного входа, двинулся по карнизу вглубь переулка. Вряд ли он был вором, потому что помощник его остался в доме, бесшумно закрыв окно, и сам стенолаз явно не уходил от испытания, а двигался ему навстречу, но и за добропорядочного гуляку он тоже сойти не мог – слишком уж старался остаться незамеченным. Так или иначе, ему было от кого таиться – в зыбком свете масляного фонаря на ступенях ежились два стражника и, зло поминая ненастье, поочередно бросали кости, не забывая прикладываться к глиняной фляжке с бодрящим напитком.

Едва различимой тенью парень дошел до угла здания, перебрался на стену следующего дома и ловко спустился по выщербленной кладке, уверенно находя выбоины между камней, однако внизу его мнимую уверенность сменили волнение и спешка. Когда ночной гуляка принялся срывать тряпье, кутающее узкий меч, руки его задрожали. Но вот ножны блеснули промасленной кожей, парень поправил пояс, подтянул шнуровку плаща и, придерживая меч левой рукой, быстрым шагом устремился по узкому переулку, скрываясь в почти непроглядной тьме.

Ночному гуляке было около двадцати, но что-то в его облике говорило о том, что возраст все еще не сделал его мужчиной или уж точно не влил в него уверенности и спокойствия. Конечно, многие прощались с юностью и в более ранние годы, с другой стороны, не всегда природа властна над собственными детьми, хотя кто как не она придумывает для них испытания, в том числе и сталкивая неразумных друг с другом. Ясным было одно, именно теперь неизвестный вряд ли задумывался о том, какое впечатление он может произвести на юных горожанок, их благочестивых матерей и бравых отцов. Он крался по ночным улицам и старался остаться незамеченным. К счастью, и ненастье, и поздний час, и темная одежда вполне способствовали его замыслу. Несколько раз на пути парня оказывались кабаки, из распахнутых дверей и приоткрытых окон которых неслось гудение вельтских дудок и слышались пьяные крики, но неизвестный сворачивал с узких уличек в еще более узкие переулки и счастливо избегал столкновений с загулявшими горожанами. Что-что, а дорогу молодой путешественник знал отлично, он даже хватался за близкие стены до того, как под ногами начинали чавкать вылитые на мостовую и разбавленные дождем помои, и заранее замедливал шаг, выискивая во мраке невидимые ступени. Его плащ скоро намок, колпак, натянутый на голову, обвис, верно, и сапоги не препятствовали влаге, но парень не замечал ничего, только вздрагивал время от времени, словно кто-то невидимый касался его плеча или крался по следам. Он позволил себе остановиться лишь у проездного двора высокой башни, с оголовка которой не так давно разнесся звон колокола, облегченно вздохнул, погладил изъеденную временем кладку, заглянул в черный провал высокой арки, прислушался к шуму воды в основании древнего сооружения, оглянулся, вздрогнул от мелькнувших в отсвете молнии башенок магистрата и, ускорив шаг, нырнул в очередной переулок.

К тому времени, когда торопливый путник добрался до городских ворот, дождь закончился, и даже небо стало серым, словно ветер сорвал нижнее покрывало, а верхнее, недостижимое, было намертво прибито к небосводу звездами и подсвечивалось луной. У ворот высились поленницы дров, в них упирались ручками рудные тележки, тут же стояла жаровня, в которой метался огонь, и трое стражников с нетерпением наблюдали, как брошенный на железные прутья кусок мяса пузырится соком. Парень расправил плечи и с независимым видом приблизился к дозорным.

- Стой, мерзавец! – с испугом ухватился за отворотный амулет пузатый стражник, но, рассмотрев ночного гуляку, выдохнул с облегчением. – Или еще не мерзавец? Хотя, как говаривал мой покойный батюшка, это вопрос времени и оказии. Куда собрался, сынок?

- Вот, - парень протянул усачу лоскут пергамента. – Я - сын Рода Олфейна, иду в Каменную слободу на ночную службу в Кривую Часовню.

- А почему ночью, демон тебя задери? – не понял толстяк и поискал взглядом одного из напарников. – Длинный! Ты из Верхнего города, знаком тебе этот приятель?

Долговязый охранник с трудом поднялся с грубо сколоченной скамьи и шагнул к незнакомцу, вглядываясь в его лицо.

- А кто его знает? Я младшего Олфейна уж лет пять или шесть не видел, с тех пор как хворь его отца свалила. Не показывался он на людях, да и до того я к нему не приглядывался. Может он, а может и не он. Он же тогда мальчишкой был…

- Вот ярлык! – встряхнул лоскут парень, стиснув от досады зубы. – Я сын Рода Олфейна! Сегодня последний день траура по моему отцу! Ночью в Кривой Часовне меньше народу!

- Это точно, - зевнул долговязый стражник. – Конечно, если храмовник не замкнет двери и сам не убежит куда-нибудь на ночь. В последние дни бродяги да тележные перегонщики толпами вокруг часовни стоят, верно, полагают, что если долго пялиться на Клейменый огонь, Погань проникнется к ним почтением или даже пошлет им богатство раньше огненной смерти. Или надеются, что магистрат всяким отбросам будет ярлыки горожан раздавать. Ребятки с внешней стены с ног сбились присматривать, чтобы эти скамские да тарсские поганцы по городу не расползлись. Замучились на ночь их выдворять за ворота. Боюсь, что Поганский поселок треснет от их нашествия. Ночами теперь кроме охотников вовсе никого через ворота не пропускают!

- Хватит болтать! – отмахнулся от долговязого толстяк, поскреб выпуклость кирасы, словно намеревался добраться до зудящего живота, и снова повернулся к парню. – Что у тебя есть кроме ярлыка?

- Я сын Рода Олфейна! – упрямо повторил тот и отвел полу плаща. – Вот меч со знаком магистра.

- Еще скажи, что ты и сам магистр, - сплюнул стражник. – Может быть, и перстень покажешь? И ярлык, и меч и украсть мог. Да и стыдно должно быть в твоем возрасте папенькой прикрываться, да пошлет ему Единый покоя в ином мире, славный был воин! Собственное имя пора славить!

- У молодого Олфейна прозвание было – лекаренок, - зевнул и поежился в стылом полумраке третий стражник. – У меня племянник в казарму, что у Западной башни, когда-то ходил, обучался воинскому делу от цеха кузнецов, так рассказывал, что Рин Олфейн сызмальства то ли к лекарскому делу был приставлен, то ли дар имел, но если синяк от удара или порез какой, только к нему и обращались. Руками лечил! Любую боль снимал. Да. Точно говорю. Не вру, чтобы мне тут же пеплом осыпаться! Тогда еще Храм не так строг с колдовством был. Впрочем, все с разрешения старика Грейна, тогдашнего старшины, делалось, да и мзду за лечение паренек не брал. Хотя так-то вроде бы травник ребятишек пользовал, Ласах который, но иглу за щекой не скроешь. И еще говорили, что очень ловок этот самый Рин с узким мечом. Ну, той науке его еще отец научил. Род Олфейн отличным рубакой слыл!

- Слушай, парень! - оживился долговязый. - А не про тебя говорили, что Клейменый Огонь тебя не берет? Не ты ли всю руку сжег, а отметины так и не получил? Если ты, так имей в виду, что без отметины плохой из тебя воин. Я и гроша за тебя не дам против любого юнца из городских стражников. Мало ли кто из нас в детстве ловко деревяшками размахивал?

- Так проверить недолго, – почесал угреватый нос красный от бликов жаровни толстяк.

- Хотите, чтобы я помахал «деревяшкой»? – сглатывая накатившую от запаха мяса слюну, нервно повысил голос парень.

- Еще чего! - ухмыльнулся стражник. – Посмотри-ка лучше сюда, лекаренок.

Толстяк размотал грязную тряпицу и ткнул в лицо парню распухший палец.

- Что скажешь?

- Ничего он тебе не скажет! - загоготал долговязый. – Ты уже с полгода с ковырялкой своей мучаешься! Слушай, а правду говорят, что суешь его, куда ни попадя? Может, отрезать твой крючок, пока вся рука не сгнила?

- Заткнись, дылда! – рявкнул толстяк и шагнул к молодому Олфейну, пахнув на него гнилью и перекисшим потом. – Слушай меня, парень. Боль снимешь, и то ладно. Поверю. Выпущу из города, да еще и монетку для настоятеля Кривой Часовни дам. Пусть помянет твоего отца и за городскую стражу. Заодно и клеймение еще разок опробуешь, вдруг Единый сжалится над тобой?

- Ты еще скажи, что Погань над ним сжалится! – скривился долговязый. – Ты хоть кого-нибудь знаешь, чтобы Единый его жалостью почтил?

- Прикуси поганый язык! Или мало в Айсе богатеньких да здоровеньких, которых Единый только по недосмотру приветить мог? - огрызнулся толстяк и перешел на шепот. – Ну, паренек? Сговоримся?

- Я не могу лекарствовать! - процедил сквозь стиснутые зубы парень. – Храм запрещает колдовство! Да и гной у тебя в пальце, тут серьезная ворожба требуется. Нет у меня ни ярлыка травника, ни знахаря, ни колдуна!

- Так с ярлыками не рождаются, - сверкнул щербатым оскалом стражник. – Или думаешь, что охотниками с младенчества становятся? Нет, кто выжил, тот и стал. Или боишься, что в Храм донесу?

- Чистый платок есть? – скривил губы молодой Олфейн.

- А этот чем плох? – расправил засаленную тряпку усач. – Давай! А то ведь запру в караулку, утром только разбираться стану.

- Вина дайте, - прошептал путник.

- А не рано ли тебе вина? – ухмыльнулся толстяк.

- Не пить, - ответил парень, болезненно морщась. – Палец твой промыть надо. И до ворожбы, и после.

Рин Олфейн вышел за стену только вместе со следующим ударом колокола. Вынужденное целительство вымотало его. Походка стала неуверенной, глаза закрывались, словно он не спал несколько дней, рука, лежавшая на рукояти меча, дрожала, не переставая. Тонкий нос, широкий лоб с прилипшими прядями черных волос, чуть выдающиеся скулы, впалые щеки и крепкий подбородок покрывали уже капли не дождя, а пота. Парень остановился у пыточного столба, уперся в смоленое дерево лбом, вздрогнул от звона потревоженных кандалов, быстро нащупал что-то сквозь ткань на груди и с усилием выпрямился.

Главная городская стена осталась за спиной, впереди серели заборы и крыши приземистых домов Каменной слободы, левее, к северо-западу торчал темный силуэт скособоченного здания, наводящий на мысли о заявленной цели ночного путешествия. Вдоль улиц, спешивших вниз по склону к окраинным башням внешней стены, бежали грязные ручьи, навстречу наползал мутный туман. Олфейн поднял глаза к небу, на котором освобожденная от облаков сияла половина луны, и неуверенно зашагал по скользкой мостовой.

Он свернул в последний проулок перед невысокой, пузатой башней. У костра, разожженного под ней, толпились стражники, забывшие о дозорах на стенах, но Рин не рискнул вновь сталкиваться со стражей и скрылся в темноте. Идти приходилось на ощупь, за глухими заборами недовольно ворчали собаки, но лаять не решались. Близость городской окраины угнетала даже их. Наконец руки нащупали шершавую стену низкого дома.

- Кто там? – раздался приглушенный голос в ответ на осторожный стук.

- Это я, мастер Грейн, - ответил молодой Олфейн и вскоре уже сидел за потемневшим от времени столом.

Колыхался в глиняной плошке язычок пламени, темнело в кубках перекисшее ягодное вино из Пущи. Мастер Грейн, сцепив сухие коричневые пальцы, смотрел на прикрывшего глаза гостя так, словно видел его в последний раз.

- Лица на тебе нет! – покачал головой старик. – Сдал прямо как и я…

- Нет, - вздрогнул Рин. – Да и ты – постарел слегка, не больше. Но не сдал. И я не сдам.

- Дурное дело ты задумал, маленький Олфейн, - пробормотал старик.

- Я не маленький, - расправил плечи Рин. – Я уже не был маленьким, даже когда заболел отец. Больше пяти лет я удерживал его на краю жизни, но его хворь оказалась сильнее…

- Для меня ты навсегда останешься сопливым мальчишкой, - ухмыльнулся уголком рта Грейн. – А уж хлопот было с тобой, маленький Олфейн! То ты на стальных мечах до срока рубился, потом раны залечивал да от изнеможения шатался, то по городской стене да по Водяной башне карабкался, что твоя огненная ящерица. Как шею себе не сломал, до сих пор удивляюсь. Вот и теперь дурное дело ты задумал. Не в том смысле, что постыдное, а в том, что неразумное. Никого ты не найдешь нынче ночью. Ни хозяйки Погани, ни опекуна. Хозяйка, как говорили наши деды, или, как теперь талдычат храмовники, огненное дыхание Единого, людям вовсе не показывается и не показывалась никогда, а если кому и показывалась, так «счастливчики» от священного же пламени в пепел скорее всего заживо и обращались. Только ты не верь, парень, никому, что это Единый пламенем карает отступников и нечестивцев. Не верь.

- Я и не верю, - потер пальцами глаза Рин. – Или мне собственного отца в отступниках и нечестивцах числить? Ты мне другое скажи, мастер. На вопрос ответь, на который даже мой старый наставник Камрет ответить не смог или не захотел, почему дух Погани или огненное дыхание Единого - хозяйкой охотники кличут? Или сказки стародавние, что айсские мамаши детям на ночь рассказывают, и не сказки вовсе?

- О сказках ты меня не спрашивай, - пожевал губу Грейн. – Если времечко на тысячу лет назад отматывать, тут любая сказка былью может обернуться, потому как небыль на быль, словно кора дубовая на молодой дубок, сама по себе прирастает. Да и не сложилось у меня как-то с айсскими мамашами. А охотники больше других видят. Да и зря ничего не бывает. Всякая стихия сама себя под женскую или мужскую сторону клонит. Тебя же не удивляет, что ветер стылый – он, что зима с ее пакостями мерзлыми – она? Или ты хотел когда-нибудь речку городскую Иску мужским именем окликнуть? Вот! А что касается Погани – Погань ведь и есть Погань. Она! Да и предание не мамское, а в древности записанное, как говорят, указывает точно, Клейменый Огонь на камне, когда еще и Кривой Часовни никакой не было, не сам по себе, не от молнии гнева Единого, как нынче опять же храмовники вещают, зажегся, а от бабской руки.

- Слышал и я о том, - кивнул Рин. – Только я у Солюса, что в Кривой Часовне служит, спрашивал об этом предании. Так он заявил, что молния гнева Единого или по храмовому канону - огненное дыхание его, самим Единым исторгается, а творец и вседержитель сам выбирает и путь свой, и образ, в котором собственную волю исполнять будет.

- Солюс с чужого голоса поет, - прищурился Грейн. – Я, кстати, так думаю, что огненное дыхание бывает, когда с вечера плеснешь горючки в горло, да за ночь притушить ее не успеешь. А молния гнева, когда глазом на кулак в латной рукавице наскочишь. А вот насчет бабской руки… Я всегда охотников слушал. Они по краешку смерти не в ратную пору ходят, а, считай, еженощно. Они с этим самым огненным дыханием на ощупь знакомы, и если они говорят, что у Погани есть хозяйка, так я им скорее поверю, чем Солюсу. Ты, я так понял, как и обещался, на перекресток собрался, от того места до самой Погани еще с половину лиги будет, может и минует тебя, неклейменого, огненная пакость, только не найдешь ты на перекрестке опекуна. Охотники нынче по кабакам сидят: бушует в последние дни Погань. Даже ночью спалить любого готова, что клейменого, что неклейменого. Зарницы так и вспыхивают у дальних холмов! Говорят, что даже желтые волки стаями, да гады ползучие тьмою немерянной в Пущу из Погани откочевывают. Неладное что-то творится на востоке, неладное. Я и не припомню похожего. Да и горожане здесь, в слободе, словно звери стали, за косой взгляд в глотку вцепиться готовы. То и дело чей-то пепел по улице несет, а чей – и не всегда разберешь. Так ведь не то страшно, что вцепиться готовы, а то, что зубами щелкают, а не цепляются, будто мертвецы ожившие бродят. Везде все неладно, везде. Будь осторожен, парень. И за стенкой, и до нее. Да и выпадет тебе спаситель, не за каждого хватайся. В глаза посмотри сначала, прикинь, да сообрази. Колечко надеть недолго, снять трудно. Нынче из трех встречных двоих стороной обойти надо, а на третьего меч наставить. И насчет Камрета подумай. Да и какой он наставник, всегда был себе на уме. Зря веришь седому гуляке. Он, конечно, карты ловко раскидывает, говорят, но вот раскинутое всякий раз по-разному толкует.

- Однако сбываются его толкования часто, - нахмурился Рин. – Смотри-ка, берет за предсказания Камрет немало, а число желающих прислушаться к нему не уменьшается. Или просто так, думаешь, ни один трактирщик не разрешает Камрету кости в своих стенах бросать? У него всегда шестерки выпадают! Да и нет у меня выбора. Иначе завтра в полдень дядюшка мой пожалует, под свою руку дом возьмет. Опекун по-всякому нужен.

- Неужто в городе никого не нашлось? – сдвинул брови Грейн. – Ладно, не говори ничего, знаю. Убьет твой дядюшка всякого. Может быть, и не своими руками, а все – изничтожит. Найдет способ. А не убьет – пакость какую-нибудь измыслит. Наверное, ждет – не дождется, как траур закончится? А за охотника может вся Каменная слобода встать. С другой стороны, как встанет, так и снова на зад опустится. Ты не обижайся на горожан, парень, не те у них сердца, чтобы против первого богача Айсы и лучшего мечника вставать. Эх, был бы жив твой отец, я бы его лучшим мечником числил! Хотя даже он против Фейра…

- Я уже значит в счет не иду? – напряг скулы Рин.

- Молод ты, маленький Олфейн, - сморщил лицо Грейн. – Молод и горяч, но твой жар против того холода и неистовства в схватке, что Погань клейменным дает, слаб.

- Что же мне теперь, лед глотать? – напрягся Рин. – Пробовали, говорят, некоторые, что магией не владели, а другого средства от ран или хворей, кроме магического льда, не находили! Так он без колдовского умения льдом и остается, только что не тает! Кишки проморозит, а холода все одно не даст! Сам-то, отчего клеймить запястье не стал? Отчего от храмового обета отказался? Ты-то уж по-всякому достоин лучшего жилья и доли, нежели эта халупа!

- Не я один отказался, - пробормотал Грейн. – Ты сам-то деда своего вспомни. Да и не только его, раньше только стражники клеймились, и не все, а теперь… Не по нраву мне новые порядки, раньше никого поганым пламенем не насиловали, многим и того огня, что в сердце горит, хватало. Так что выбранной долей не кори меня. Из тех, кто в последние годы смерть принял, никто на смертном ложе поганого огня не избежал, всякий пеплом осыпался, не подарил земли тлена, но клейменые, говорят, и в посмертии в пламени корчиться продолжают. Не хочу я этого, маленький Олфейн. Не боюсь, а не хочу. Не по нутру мне. И подпорки поганые духу моему не нужны. А если не веришь, так поспрашивай стариков, отставал ли я от клейменых, когда в былые годы скамы на наши стены лезли? А должностей, что ныне только клейменым выпадают, мне и задаром не нужно.

- Прости, мастер, - после паузы прошептал Рин. – Пора мне. Ничего. Если ты от клейменых не отставал, так и я не отстану.

- Отступись, - тяжело поднялся старик. – Лекарствуй, если Единый тебя великим даром попотчевал, хватит уж руку над поганым огнем жечь, не даст тебе Погань клейма, хоть тысячу раз ее дыханием Единого покличь. Почему - не знаю, но не даст. Не все клейма получали и в прошлые годы, случалось, что не ловила рука синюшный манжет на запястье, колдунов некоторых доля сия миновала, умалишенных Погань не принимает, но никого она не обжигала на часовенном камне! Это ж суметь надо в ледяном пламени ожог получить! Не хочет она тебя и гонит! Или ты не понял все еще? Успокойся! Отступись!

- А дом отца? – напрягся Рин. – Дяде отдать? Отец еще до болезни своей сказал, что мне род держать! Мне честь Олфейнов блюсти! Хочешь, чтобы сотни лет славы дома Олфейнов на мне пресеклись? Что ж, теперь весь род в Гниль спустить? Или ты думаешь, что я лекарскую стезю позорной считаю? Да я в уборщики уличные пошел бы, если бы это дом Олфейнов сохранило да род в прежнем праве продолжило! Так ведь не дадут мне жрецы ярлыка лекаря без клейма. А дали бы, чем бы я платить за ярлык стал? Теперь, после того, как половина магистров с голоса дяди моего поют, мне не только магистром, но даже стражником не стать. Ты-то не из-за того же из казармы ушел?

- Ярлык лекаря только в городе нужен, - произнес, откинувшись в темноту, старик. – А за городом умение и честь твои. И лекарская честь, которая ничем не мельче любой другой. Чего тебе о магистрате беспокоится? Тебя в любом поселке приветят. А дома за Дальней заставой в Дорожной слободе не хуже олфейновского. И род твой всегда с тобой будет. Ты теперь и есть твой род. В Гниль не полезешь, и род твой от трясинной пакости убережется. В Погань не пойдешь, род свой без ожогов оставишь. А обо мне не думай, по старости я казарму покинул, по старости.

- Ты учил дядю владеть мечом? – спросил Рин после недолгой заминки.

- Фейра Гальда? – переспросил Грейн. – Родного братца твоей матери, урожденной Амиллы Гальд, что выносила тебя, да на ноги поставила, а потом сгорела в поганом пламени, хоть и неклейменой была? Да, было время, когда неклейменые умирали как люди, но видно слишком тщательно горожане выскребают гнезда магического льда под своими домами… Ослабла Айса… А Фейр… Я не учил его. Он приехал в Айсу двадцать один год назад, за полтора года до твоего рождения. И все что он умеет, он умел уже тогда. Правда, бешеным стал только после смерти своей сестры… А уж то, что он выглядит немногим старше тебя, значит – порода у него такая. Мне приходилось фехтовать с ним, когда он только появился в городе, - напряг скулы старик. – Тогда еще и тебя на свете не было, парень. И мать твоя была просто сестрой своего брата, прибывшего в Айсу из каких-то дальних краев. Я тогда был моложе, рука еще не дрожала, а теперь… - мастер растопырил пальцы перед глазами, - как видишь, время на породу Грейна-мечника действует безжалостней, чем на породу Фейра Гальда…

- Ты сражался с ним? – затаил дыхание Рин.

- Я бы так не сказал, - нехотя признался старик. – Да, удалось сдерживать его выпады пару минут, хотя мне показалось, что он просто забавлялся со мной. Фейр не стал доставать собственный меч из ножен, кстати, странный у него меч, судя по ножнам… Он ведь морщился поначалу, взяв в руки обычный скамский одноручник. Я предложил ему, пусть фехтует собственным оружием, я любил, когда приходили к казармам иноземцы, а Фейр тогда был иноземцем, хотя ярлык-то сразу раздобыл, у них всегда есть чему поучиться. А твоя будущая мать крикнула, что если мальчик - она называла твоего дядю мальчиком - если он достанет собственный меч, то мой меч придет в негодность! Я сражался так, как никогда до или после того дня, а твой тогда еще будущий дядя просто забавлялся со мной, а потом легко выбил у меня меч и за четыре взмаха срезал с куртки четыре костяные застежки, не зацепив ни ткани, ни самих пуговиц. Я и разглядеть ничего не успел. Что уж тут обижаться, что он меч выбил?

- Почему же она… погибла? – выдавил сквозь сомкнутые губы Рин. – Почему погибла моя мать? Какая… она была?

- Не знаю, почему погибла, - вздохнул старик. – Ты бы у дяди своего и спросил. Это ведь он нашел ее пепел. Где-то или на Дровяной, или на Оружейной улице… Ночью! Только и узнал ее по заколке для волос. Говорят, он ее прикрепил к рукояти своего меча. Я сам не видел. Еще что-то искал, долго искал, потом, считай, весь город перевернул, но все сгорело, даже пряжки от обуви не осталось, так тоже бывает, кстати, если пряжек на обуви нет или кто-то другой успел… поискать. А уж почему вышло так? Видно, помог кто-то Амилле Гальд закончить жизнь на темной улице. Мало ли… добрых людей, - старик презрительно скривил губы. – А вот какой она была, сказать тебе не могу, потому как не приглядывался. Точнее, приглядывался, да не пригляделся. Ты радуйся, что отец твой ее разглядел. Конечно, говаривали, что красавица, но рассмотреть не удалось, как ни косил взгляд, а словно горизонт в мареве разглядывал, плыло все. А в упор взглянуть не мог, будто взгляд кто мне отводил. Явно от нее у тебя способности к врачеванию. Одно скажу, Фейр у нее на посылках был, младшенький, наверное, любимый, да балованный, вот он и лютует… который год. Отступись, парень! Дядя твой всегда добивался своего! Или ты думаешь, что кто-то другой мог загнать меня в эту халупу? Теперь он в казарме заправляет. Заправляет, да только отнял и бросил, заколотил и забыл. Отступись, парень. Что тебе дом Олфейнов, если кладовые его пусты, магические кристаллы вы со стариной Хакликом в штольне вашей выскребли подчистую на год вперед, а магистерским знаком тебе все равно не владеть!

- Не в кладовых честь дома Олфейнов. Да и не в магистерском знаке, просто без него честь отстоять труднее будет. Но я не сдамся… - Рин сузил взгляд, – может быть, женюсь на клейменой. Выберу девушку побогаче. Она родит мне сына. Я отнесу его к пламени и сделаю наследником Рода Олфейна. А в магистрате пока опекун посидит. Пусть и без права голоса.

- И ты думаешь, что Фейр будет смотреть, как сумасшедшая, что за тебя согласится пойти, плод вынашивает? – закашлялся старик. – Не дадут ей родить. Да и родит, неужели и в самом деле к поганому огню потащишь кроху? А если его рука, как и твоя, обгорать будет? Молчишь? А если девка родится?

Ничего не ответил молодой Олфейн, к двери двинулся.

- Что ты так уцепился за дом свой или же сам веришь, что отец твой ключ от Водяной башни хранил? – окликнул парня старик у порога. – Да не тот, что ворота открывает, а другой, тайный? Который всей Айсой правит? Что магия им направляется, которая богатство города создает? Отчего же тогда впал в нищету дом Олфейнов? Молчишь? Если о том слухи по всему городу ходят, точно не оставит тебя в покое Фейр! Ни в Айсе, нигде! Убить его надо, парень, и будь я проклят, если Единый за то, что твой родственничек успел в Айсе натворить, не простит тебе эту смерть!

- Он брат моей матери, мастер Грейн, - ответил Рин и скрипнул дверью. – Младшенький, как ты говоришь. Я тороплюсь. И никакого тайного ключа у меня нет. И у отца не было.

- Что ж ты Фейру этого не объяснишь? - закашлялся старик и поднялся. – Подожди, маленький Олфейн. Провожу я тебя.

Лачуга Грейна примыкала к невысокой, в десять локтей стене вплотную. Олфейн приставил к кровле лестницу, осторожно взобрался на крышу и переполз с нее на прясло стены.

- Осторожней, парень, - донесся снизу приглушенный голос старика. – Погань она погань и есть. Ни ей ни верь, ни людишкам, печатью ее отмеченным. И сам печати ее не ищи. Да, веревка там у меня за дымоход подвязана, по веревке спускайся!

Рин кивнул, словно Грейн мог его видеть, и одним прыжком оказался вне города.