Web: http://antonfarb.com
E-mail: afarb@ukr.net
Телефон
: +38-050-463-10-81
Skype: anton.farb
Антон ФАРБ
ИЗНАНКА МИРОВ
НИФЛЬХЕЙМ
В Нифльхейме шел снег. Крупные лохматые снежинки кружились в морозном воздухе, медленно опускаясь на город и покрывая пушистым ковром узкие улочки и островерхие черепичные крыши. Город спал. В домах не горели окна, на широких мостовых и в извилистых переулках не было никакого движения, и даже тоненькие столбики дыма из печных труб казались нарисованными на ночном небе. Единственным, что оживляло эту картину, были крупные хлопья снега...
Я встряхнул тяжелый стеклянный шар, утопив миниатюрный Нифльхейм в снежном буране, и поставил его обратно на полку между Асгардом и Муспельхеймом, навсегда заключенными в плен из горного хрусталя. Когда видишь такое, поневоле задумываешься: а что, если и те миры, что мы привыкли считать настоящими, тоже стоят на полке в какой-нибудь сувенирной лавке?..
В эту маленькую и жарко протопленную лавочку я зашел просто так, из любви к неожиданным поступкам: очень уж тепло и уютно светилась ее витрина в вечернем полумраке зимних улиц. Я не собирался ничего покупать - мне надо было как-то убить полчаса до встречи с Сунильд, и я, чтобы не торчать на морозе, рассеяно бродил вдоль полок, разглядывая игрушечных мастодонтов, маленьких викингов, нэцке из моржовой кости, обтянутые кожей плоские фляги, пресс-папье и прочие бесполезные штуковины, которые должны были бы напоминать заезжему туристу о славном и сонном городе Нифльхейм.
Сегодня был мой последний день в этом мире, и, как всегда в такие дни, мной овладело то странное настроение, которое не было ни тоской расставания, ни предвкушением путешествия, а чем-то средним, грустным и радостным одновременно, и еще чуточку суетливым - все время хотелось проверить карманы, не забыл ли я чего... Такое настроение можно было бы назвать чемоданным, но чемоданов-то у меня и не было: я всегда путешествую налегке.
Вот и сейчас все мои пожитки умещались в карманах новой кожаной куртки. Бумажник, записная книжка, авторучка, складной нож, зажигалка и паспорт. Все. В бумажнике было полторы сотни крон и кредитная карточка сеннаарского банка, а в паспорте - виза в Сеннаар. Не хватало только билета на экспресс, и именно ради него я и шел на встречу с Сунильд.
Я поддернул рукав куртки и поглядел на часы. У меня было еще пятнадцать минут, и спертый воздух лавки мне уже надоел. Колокольчики над дверью прощально звякнули мне вслед.
В Нифльхейме шел снег. Он шел уже месяц, и собирался идти еще долго, погребая под высокими синеватыми сугробами мостовые и первые этажи домов. Скоро город станет приземистым, будто бы придавленным серым зимним небом, и крыши исчезнут под массивными снежными шапками, и жители перестанут ездить на санях и начнут рыть туннели сквозь снег. А потом начнутся метели, бураны и суровые морозы, город впадет в зимнюю спячку, и все это продлится целых восемь месяцев.
Радовало только одно: меня здесь уже не будет. Я поднял воротник куртки, натянул перчатки и зашагал по заснеженной улочке по направлению к Ульгу.
Морозный воздух пощипывал щеки, и ресницы моментально заиндевели от дыхания, которое превращалось в иней раньше, чем успевало стать паром. И ведь по местным меркам, это был даже еще не мороз - так, первые заморозки...
Был ранний вечер, но на улицах не было ни души. Под ногами похрупывал снег, тихо шипели газовые фонари, и высоко в фиолетовом небе висели две луны: кроваво-красный Хугин и зеленоватый Мунин. Я вспомнил, что по местным повериям ночь двойного полнолуния считается колдовской: в такую ночь на улицы выходят маньяки, а еще на такие ночи приходится пик самоубийств. Последнее, впрочем, более характерно для середины и конца зимы, когда беспросветная тоска становится невыносимой даже для местных... Я бы никогда не смог здесь жить.
Мы условились встретиться с Сунильд на горбатом мосту через Ульг. Я пришел первым; подойдя к парапету, я окинул взглядом замерзшую реку. Толстый слой льда с лиловыми прожилками был похож на мраморную плиту. Возле гранитной набережной ледяные тиски сковали засыпанную снегом баржу с углем. Над рекой было даже холодней, чем на улицах - здесь гулял резкий порывистый ветер, и от промерзшего Ульга тянуло вековечным холодом. Вдалеке, над излучиной реки, высилась обледенелая громада Чертога.
Я стащил перчатку, сгреб с парапета горсть колючего снега, подождал, пока он не станет мокрым и липким в моей ладони, а потом со всей силы швырнул этот холодный комочек в сторону Чертога.
- Так ты их не достанешь, - прозвучал за моей спиной голос Сунильд.
Я обернулся. Высокая, стройная, элегантная Сунильд всегда передвигалась бесшумно, как снежный барс. Она даже была чем-то похожа на эту большую кошку: тот же пепельный цвет волос, те же зеленые глаза, тот же хищный характер.
- Их вообще нельзя достать, - сказала она. - От них можно только убежать.
- Ты принесла? - спросил я.
Сунильд покачала головой.
- Он держит конверт при себе. Всегда. Но зато я принесла вот это.
Она вытащила из сумочки большой черный предмет. Это был увесистый парабеллум.
- Он сейчас в таверне «Фенрис». Это недалеко отсюда...
- Я знаю, - перебил я. - Зачем это? - Я поднял на ладони парабеллум.
Сунильд печально улыбнулась.
- Неужели ты думаешь, что он отдаст тебе билеты просто так? - Она сделала шаг вперед и провела рукой по моей щеке. Ладошка у нее была теплая и ласковая. - Это наш с тобой шанс, любимый. Нам нельзя его упустить. - Зеленые глаза Сунильд смотрели на меня с надеждой.
Я молча засунул парабеллум в карман.
- На вокзале, - сказала она. - Я буду ждать тебя там.
У входа в таверну мерз мастодонт, запряженный в волокушу с дровами. Мастодонт был старый, его бурые с проседью космы свалялись в сосульки, а подпиленные бивни были темно-желтого цвета. Дыхание его вырывалось из груди с астматическим сипом и мутным облаком окутывало фонарь над входом в таверну. На вывеске под фонарем был грубо намалеван волк, грызущий головку сыра.
В самой таверне было темно, жарко и шумно. На стенах чадили факелы, а в камине размером с дверной проем весело полыхало, потрескивая, целое бревно. Над огнем медленно вращался вертел с насаженной на него кабаньей тушей. Туша истекала жиром и вонью горелого мяса.
Здешние завсегдатаи славились тем, что каждый вечер с какой-то странной угрюмой целеустремленностью напивались до состояния берсерков, после чего начинали крушить друг другу челюсти. В тот момент, когда я спустился в зал по каменной лестнице, там как раз назревало две-три хороших драки. Обойдя задир дальней дорогой, я пересек задымленное помещение и попал в полутемный коридор, куда выходили двери отдельных кабинетов.
Тут на меня налетел рыжебородый дверг, ростом мне по пояс, зато в полтора раза шире меня в плечах. Я благоразумно уступил карлику дорогу. Бородатый недомерок проворчал что-то надменное и потопал в сторону сортира. На квадратных плечах дверга лежала массивная золотая цепь, обозначавшая принадлежность хозяина к высшим иерархам Чертога. Я недоуменно хмыкнул (такая шишка - и в такой дыре?) и толкнул первую попавшуюся дверь.
Мне повезло: за столом, уставленным тарелками с обглоданными костями, пустыми бутылками из-под водки и кружками с недопитым пивом, восседал пьяный Торквилл ван дер Браан с кожаной нашлепкой на левом глазу.
- А, сыщик, - сказал он, сально ухмыльнувшись. - Ну, как там моя женушка? Еще не наставила мне рога?
Я притворил за собой дверь и огляделся. Торквилл был один в кабинете, но на столе было две кружки и две тарелки. Значит... значит, его собутыльником был рыжий дверг из Чертога, который пошел отлить и мог в любую секунду вернуться.
- Погоди, - нахмурил единственный глаз Торквилл. - Ты что тут делаешь? Это она тебя подослала?
Я вытащил парабеллум и направил его на Торквилла.
- Билеты, - сказал я. - Отдай их мне.
Торквилл вдруг захохотал, оскалив желтые зубы.
- Идиот, - сказал он. - Купился? «Уедем вместе, любимый», а, сыщик?
- Просто отдай их. - Я щелкнул предохранителем.
И тут он как-то очень трезво и зло сказал:
- А у меня только один билет. Всегда был только один билет. И я его тебе не отдам. Ни тебе, ни ей. Понял, сыщик?
Я кивнул и выстрелил прямо в кожаную нашлепку, прикрывавшую пустую глазницу.
Вокзал Настронд был самым большим сооружением в Нифльхейме - если, конечно, не считать Чертога. Сюда прибывали поезда со всех концов мира: составы с заключенными из Свартальвхейма, эшелоны с продовольствием из Мидгарда, бронепоезда из Нидавеллира, товарняки из Химинбъёрга, роскошные пульмановские вагоны из Вингольва и забитые беженцами теплушки из Ванахейма... Отсюда же раз в неделю отправлялся похоронный поезд в Хель.
А еще - хотя мало кто из обитателей Нифльхейма об этом знал, и еще меньше было тех, кто мог этим воспользоваться - через вокзал Настронд проходил экспресс «Уроборос», на котором (при наличии билета, разумеется) можно было покинуть не только столицу, но и весь этот стылый мир.
Людей на перроне практически не было - оно и понятно, ведь обычно «Уроборос» следует через Нифльхейм без остановки. Однако сегодня ему придется остановиться и подобрать пассажира. Или даже двух...
Вторым пассажиром мог быть двухметровый белокурый амбал с чугунной челюстью, восседающий на двух чемоданах - на вид типичный викинг из местных, огромный, угрюмый и лохматый в своей песцовой шубе; только из-под шубы виднелся кафтан с багряным крестом монсальватского рыцаря на груди. Судя по тому, как густо были припорошены снегом шуба, волосы и даже брови рыцаря, он сидел на перроне уже давно. Оставалось только гадать, каким ветром его занесло в такую дыру, как Нифльхейм; хотя странствующих рыцарей Монсальвата можно встретить и в куда более диких местах... Люди они фанатичные и опасные, и держаться от них надо подальше. Я не горел желанием завязывать дорожное знакомство, пускай мы оба и оказались в Настронде по одной и той же причине...
Как и Сунильд.
Она стояла у скамейки: цигейковый воротник поднят, матерчатый саквояж у ноги, кулачки спрятаны в меховой муфте, щечки румяные от мороза...
- Ты принес? - спросила она.
Ответить мне помешал протяжный паровозный гудок. Вдалеке показался столб белого дыма, под которым угадывался силуэт локомотива.
- Да, - сказал я, смотря мимо Сунильд на приближающийся экспресс.
- Отдай его мне, - властно сказала она.
«Его». Она знала.
- Нет, - сказал я.
Сунильд высвободила одну руку из муфты. Никелированный браунинг был похож на игрушку.
- Отдай! - сказала она.
Я продолжал смотреть на «Уроборос». Локомотив начал тормозить у самого перрона, постанывая, как умирающий мастодонт, и сбрасывая струи отработанного пара.
Сунильд вытянула руку и направила браунинг мне в лицо.
В этот момент локомотив обдал нас холодным паром - как будто пушной зверь пробежал между колен, задев лохматым боком; я шагнул вперед, выбил браунинг и ударил ее кулаком в живот. Сунильд согнулась вдвое, споткнулась о собственный саквояж и упала, а я ухватился за поручень проезжающего вагона и на ходу запрыгнул на подножку.
Обернувшись, я увидел, как Сунильд ползает на четвереньках, пытаясь отыскать в снегу браунинг, а от здания вокзала к ней бегут рыжебородый дверг с золотой цепью и два гримтурса с резиновыми дубинками.
Я отвернулся и пошел искать свободное купе.
ПЕРЕХОД
Стены купе отделаны красным деревом из Тимбукту, а диван обшит тхебесским сафьяном. Перестука колес практически не слышно, и только по легкому покачиванию коньяка в бокале можно понять, что поезд движется. Я отдергиваю шторы и наблюдаю, как проносятся за окном однообразные Серые Равнины. Пробую коньяк. Он пахнет ванилью. Благородный напиток родом из Тартесса, а вот хрустальный бокал явно был сделан в благополучно покинутом мной Нифльхейме.
В путешествии на «Уроборосе» есть свои прелести.
Я проверяю нагрудный карман куртки (билет на месте; это важно - безбилетников кондуктор просто сбрасывает с экспресса), встаю и выхожу из купе. В коридоре стоит высокая брюнетка в зеленом платье с глубоким декольте. У нее пресыщенно-утомленный взгляд, как у всех уроженцев небесного города Амаравати. Она явно не прочь скрасить дорожную скуку случайным знакомством.
Но всему свое время. До Сеннаара ехать трое суток, через подводный туннель под Рльехом, пустыню Руб-эль-Кхали и тропические леса Астлана. Я голоден и иду в вагон-ресторан.
В тамбуре я натыкаюсь на Сунильд, и меня бьют по голове. Я падаю, но не теряю сознания. Рыцарь из Монсальвата - дубина стоеросовая, благородный остолоп! - неумело меня обыскивает, отбирает парабеллум.
- Не то, Арнульф! - шипит Сунильд. - Мне нужен билет!
Я пытаюсь что-то сказать, но выходит только стон. Перед глазами пелена, все расплывается в розоватой дымке. Успеваю увидеть, как ловкая ручка Сунильд выуживает из моего кармана билет.
А потом Арнульф распахивает дверь и под оглушающий грохот колес выбрасывает меня из поезда.
ГИННОМ
Я вышел из деревни еще затемно, и, когда взобрался на гору, рассвет только занимался. Я запыхался, и весь был покрыт мелкой, как пудра, известковой пылью. Идти по змеиной тропе и при дневном свете непросто, а уж ночью, когда мелкие камни осыпаются под ногами, и не видишь куда ступаешь - в десять раз сложнее.
Но пейзаж, открывающийся с вершины, стоил таких усилий. У самого горизонта небо быстро розовело, и над кромкой Соляного моря наливалась красная полоска зари. В предрассветных сумерках океан был похож на плоское матовое стекло.
Прямо передо мной лежала, как на ладони, долина Гинном. Я видел деревушку, из которой я вышел: десяток крытых пальмовыми ветками хижин, загоны для скота и двор для собраний; видел руины городов Мильком и Кемош; видел чудовищные воронки от ядерных взрывов на севере и столбы дыма от моавитянских жертвенников на востоке. На заметенной песком автостраде все так же ржавели остовы грузовиков и бронетранспортеров, опрокинутых ударной волной в момент Холокоста, а в русле пересохшей реки копошились гигантские скорпионы.
Если бы у меня был бинокль, отсюда я смог бы рассмотреть и два разграбленных мной убежища: одно - в заброшенном карьере, где один такой скорпион чуть было не застал меня врасплох, и второе, замаскированное под храм, в котором я впервые увидел шедусов.
На вершине горы было ветрено; я затянул пояс кожанки, сбросил с плеч почти пустой рюкзак, вытащил ракетницу, проверил патрон и начал ждать.
От выветривания глыба известняка стала пористой и выщербленной. Когда первый луч красного солнца скользнул по ее поверхности, она на какой-то миг вдруг стала похожа на череп...
Маленькое и сморщенное, как апельсин, солнце всплывало из глубин Соляного моря, озаряя Гинном холодными неласковыми лучами. Даже солнце в этом мире было старым и умирающим.
Именно поэтому шедусы каждое утро выбирались наружу, чтобы поклониться остывающему светилу... Если, конечно, старик не соврал, и под этой горой действительно есть еще одно убежище, и в нем живут шедусы, которые по ночам воруют детей и приносят их в жертву своим богам.
Красный диск уже почти оторвался от горизонта, когда земля под ногами вдруг задрожала. Пыль взметнулась в воздух, и с жалобным взвизгом открылся круглый люк. С того места, где я сидел, было видно оборванную герметичную прокладку, свисавшую с люка, и скобы внутри колодца.
Я взял ракетницу на изготовку. У меня было всего два патрона, а убить шедуса не так-то просто... Сперва из люка показалась костлявая лапа, похожая на куриную, а потом - лысая шишковидная голова, вся в каком-то зеленоватом лишайнике.
Выбравшись из люка, шедус встал на колени и запрокинул голову к небу. Когда он с утробным клекотом начал отбивать поклоны, я всадил ему осветительную ракету прямо между лопаток. Шедус упал, как подрубленный. Я перезарядил ракетницу и подошел поближе.
Ракета все еще тлела в шедусе, озаряя грудную клетку мутанта лиловым светом, и от трупа исходило зловоние горящей плоти.
Я вытащил из армейского рюкзака репшнур и стал привязывать его к скобе в колодце.
Здесь все было покрытой той же известковой пылью; она попадала в убежище так же, как и я, через вентиляционные колодцы, взломанные шедусами. Пыль лежала повсюду: на полу (испещренная трехпалыми отпечатками шедусов), на разбитых мониторах системы климат-контроля, на поворотных механизмах герметичных дверей, на толстых гидравлических кабелях и на все еще работающих плафонах дневного света... Неоновые трубки громко гудели и то и дело гасли, а с третьего уровня были и вовсе разбиты вдребезги.
Когда под ногами захрустело битое стекло, я достал и согнул до хруста химический осветитель. В призрачном голубом свете я проверил содержимое рюкзака. У меня оставалось метров десять репшнура и четыре осветителя из тех, что я нашел в первом убежище, таблетки для дезинфекции воды, плоскогубцы, ломик, галогенный фонарь и счетчик Гейгера со склада второго убежища, сухой паек из армейского рундука Авигдора, ракетница с одним патроном оттуда же. Негусто. И непохоже, что в этом подземелье найдется что-то полезное... Слишком уж все здесь запущено, заброшено и разгромлено.
На всякий случай я включил счетчик Гейгера. Он сразу тревожно затрещал: фоновая радиация была на два порядка выше нормы. Странно... Что эти ублюдки сюда притащили?
Ублюдки напомнили о себе глухим клекотом и стенаниями где-то совсем рядом. Чертыхнувшись, я быстро нырнул в ближайшую дверь. Шедусы тупы и неповоротливы; их присутствие проще всего переждать, но мне как-то не хотелось ловить лишние рентгены...
Комнатка, в которой я прятался, была обставлена по-спартански: койка, стол, стул и стенной шкаф. Я поднял осветитель повыше и огляделся. На продавленной койке мирно лежал скелет в истлевшем комбинезоне. На стене над койкой висела, прижатая магнитом, выцветшая открытка с горным пейзажем Шангри-Ла, а на столе лежали стопки книг.
За дверью раздались клекот и гортанное пощелкивание шедуса. Не обращая на него внимания, я полистал книги. Какая-то техническая документация, рукописный журнал и томик стихов. Все на незнакомом мне языке, буквы похожи на червячков. Я сгреб книги в рюкзак. Старик будет доволен.
Шедус за дверью стих - видимо, поковылял дальше. Я собрался было уходить, но решил забрать открытку. И тут я это и услышал: тоненький, как комариный писк, детский плач. Он доносился из-за стены, на которой висела открытка.
Я вышел в коридор: рядом с комнатой, где я прятался, была шахта лифта. Я отжал дверь с помощью ломика и заклинил плоскогубцами. Детский плач доносился снизу. Размотав остатки репшнура, я привязал один конец к двери, а второй пропустил под левым бедром и перекинул через правое плечо. Потом переломил и бросил в шахту еще один осветитель, и быстрым дюльфером спустился вниз.
Счетчик здесь затрещал так отчаянно, что его пришлось выключить. Младенец, синюшный, но еще живой, всхлипывал на каменной плите, покрытой коркой засохшей крови. А рядом... Я включил фонарь, и мощный луч света вырвал из темноты продолговатый цилиндр со знаком радиационной опасности на боку.
Чтобы попасть к Авигдору, мне пришлось минут сорок дожидаться окончания вечерней молитвы. Вокруг меня суетились женщины - забитые туповатые существа, расплывшиеся от постоянных родов, носились стаи детей, никем не пересчитанные и никому, по сути, не нужные - кроме шедусов с их дикими ритуалами, бродил кругами местный сумасшедший (тот самый, что не так давно призывал побить чужака - то есть меня - камнями), и только умница Ребекка, дочка старика, догадалась притащить мне амфору с вином.
Я бы предпочел пиво, а еще лучше - пиво после ванной, уж очень хотелось смыть с себя пыль, радиацию и омерзительный запах смерти, который преследовал меня с самого убежища... Но вместо ванны я сидел у входа в молельный шатер и жадно пил теплое и терпкое вино, пока мужчины племени не разошлись. Тогда Авигдор позвал меня внутрь.
- Показывай! - потребовал он.
Я высыпал из рюкзака все книги. Бормоча себе под нос что-то про мерзость и богохульство, Авигдор принялся листать трофеи. Старейшина племени был одет в грязный засаленный балахон, в его длинной и спутанной седой бороде застряли крошки еды, а костлявые пальцы терзали бумагу с какой-то исступленной ненавистью...
- Сегодня будет славный костер, - возбужденно проговорил он. - Закон гласит, что мерзость надо предавать огню.
- Деньги, - напомнил я.
- Ах да, - засуетился Авигдор. - Деньги... всегда только за деньги, да, Картафил?
Этой кличкой старик называл меня с первого дня, а я не возражал, пока он расплачивался за трофеи золотом. Нифльхеймские кроны этот тупица сжег на костре вместе с моим паспортом («мерзость!»), а от сеннаарской кредитки в этом мире толку было немного. А золото - оно всегда золото...
Отсчитав мое вознаграждение, Авигдор спросил, понизив голос до шепота:
- Ты видел... ритуал?
- Шедуса? - нарочито громко уточнил я. Авигдора передернуло. - Видел. Я принес ребенка.
- Да-да, - пробормотал Авигдор. Плевать ему было на ребенка. - Значит, ты... спускался на дно колодца?
- Колодца? - спросил я.
Взгляд старика стал отсутствующим.
- Закон учит, что бесы... шедусы поклоняются не только солнцу. Что на дне самого глубокого колодца они приносят жертвы Сосуду Гнева, страшному оружию возмездия, - Авигдор, похоже, начинал входить в проповеднический раж, - которое позволит нашему народу воздать сполна врагам за все их злодеяния...
Этот старый маразматик даже не знал, кем были эти враги, и кто сбросил бомбы: летающие крепости из Сеннаара, цеппелины из Тхебеса, драконы из Шангри-Ла - или это был сугубо внутренний конфликт, когда схлестнулись какой-нибудь Мильком с Кемошем, и превратили мир в атомное пепелище... Я так и не смог этого выяснить, а туземцы даже и не пытались. Племя, приютившее меня, выстроило из своего невежества целую религию, обиженную и озлобленную, где главной целью было возмездие незнамо кому... Хрен тебе, а не атомную бомбу, подумал я, и тут в шатер вошла Ребекка.
- Отец, - несмело сказала он. - Знахарка говорит, что ребенок... - она запнулась под тяжелым взглядом отца, но продолжила: - ...ребенок, которого принес Картафил. Этот ребенок... нечист. Что нам делать, отец?
Авигдор гневно смерил взглядом дочь, встал в величественную позу и изрек:
- Закон гласит: нечистых детей, у которых неправильное число пальцев на ногах или руках, растет хвост или рога, или есть какие иные признаки нечистоты, следует побивать камнями...
По вечерам я приходил на побережье и долго смотрел на горизонт. В Соляном море не бывает волн, оно всегда безжизненно спокойно, вода в нем горькая и нет рыб; только легкий бриз заставляет морщиться его упругую поверхность. Если очень долго плыть по нему, можно попасть в Предвечный Океан, который - как и Серые Равнины, и Небесный Эфир, и Великая Река, и тайные тропы Агарты - не принадлежит ни одному миру, но соединяет их все...
К сожалению, всей древесины Гиннома не хватило бы даже на самую утлую лодчонку. И в убежищах я не нашел ничего, что помогло бы мне выбраться из этого мертвого мира... Похоже, я застрял тут надолго. Может быть, навсегда. При мысли о том, что я до самой старости буду приходить на побережье, смотреть на море и мечтать о несбыточном, тихо выживая из ума, на меня накатывало тоскливое оцепенение, побороть которое можно было только с помощью бурной, хотя и бессмысленной, деятельности.
На побережье у меня был тайник. Тут я копил авигдорово золото, сюда же припрятал атомную бомбу. К ней надо будет раздобыть свинцовый ящик, а то мое золото начнет светиться в темноте... Я как раз заканчивал засыпать бомбу песком, когда услышал шуршание гальки.
- Здравствуй, Картафил.
Это была Ребекка, отчаянная умничка Ребекка, не побоявшаяся вечером прийти одна на берег Соляного моря и - самое страшное преступление с точки зрения ее отца - заговорить с чужаком.
- Добрый вечер, Ребекка, - сказал я.
Глазищи у нее были - как у газели: большие, темные, красивые. И сама она была как газель, с изящной фигуркой и очаровательной грацией жеребенка. А еще у нее были волшебные руки... Это ведь она меня выходила после падения с экспресса. Хотя иногда, в такие бесконечно длинные и одинокие вечера, я жалел, что выжил.
- Ты... ты хороший человек, Картафил, - запинаясь, сказала Ребекка. - Жаль, что ты не из нашего племени и не чтишь наш Закон. Это очень важно: чтить Закон. Это то, что делает нас лучшими.
- Лучшими из кого? - спросил я.
- Просто - лучшими! Нам будет даровано возмездие. Только мы останемся в мире после него. Не будет ни аммонитов, ни моавитян, ни... - Ребекка осеклась при виде моей грустной улыбки.
- Видишь ли, девочка, - сказал я, - есть и другие миры, кроме этого.
Теперь был ее черед улыбаться снисходительно.
- Ты хороший человек, Картафил... - повторила она.
- Тут ты ошибаешься, - сказал я.
- Хороший, - с нажимом сказала она. - И будь ты из нашего племени, ты бы мог...
Она вдруг побледнела, улыбка сбежала с ее лица, а глазищи уставились куда-то за меня, в море. Я обернулся и, с трудом веря в свою удачу, потащил из-за пояса ракетницу.
На фоне бордового солнечного диска, опускающегося в Соляное море, чернели паруса галеона с Тортуги.
ПЕРЕХОД
Океан штормит. Галеон «Легба» то и дело зарывается бушпритом в волну, палубу захлестывает зеленоватой водой, она пенится у основания мачт и через шпигаты устремляется обратно за борт. Небо, мутновато-расплывчатое, как и бывает во время Перехода, затянуто тяжелыми, иссиня-черными тучами, и ветер бросает мне в лицо соленые брызги Предвечного Океана.
Капитан Фробишер по прозвищу Идальго нервничает. Отдав приказы сборищу матросов откровенно разбойничьей наружности, которое именуется командой «Легбы», он поднимается на ют, вытаскивает подзорную трубу и напряженно всматривается в горизонт.
Я стою рядом, застегнув куртку на все пуговицы и потуже затянув ремень. Одной рукой я держусь за ванты бизань-мачты, чтобы не упасть из-за качки, а другой перебираю в кармане золотые монеты.
- Кракен? - спрашиваю я.
Идальго молча качает головой, не отрываясь от подзорной трубы.
- Буканьеры из Монсальвата?
У Фробишера есть каперский патент, но он подписан губернатором Тортуги и дает право грабить суда любого мира. Для фанатиков из Монсальвата это не документ.
- Далеко еще до Тортуги? - я предпринимаю еще одну попытку разговорить капитана.
Боцман свистит в свою дудку, и матросы проворно, как обезьяны, взбираются на мачты.
- Мы идем не на Тортугу, - говорит Идальго и поворачивается ко мне.
Он красив до смазливости: ямочка на подбородке, длинные вьющиеся волосы каштанового оттенка, лихие усы и эспаньолка... Даже шрам через бровь его не портит. Пронзительно голубые глаза глядят надменно и насмешливо. Такие нравятся женщинам.
- Не на Тортугу? - спрашиваю я.
- Остров в блокаде, - коротко отвечает Идальго. - Субмарины из Рльеха топят каперские суда. А у нас кончились глубинные бомбы и испорчен эхолот. Поэтому мы идем в Ирам. Там я возьму груз у местных контрабандистов и продам тебя в рабство. Если, конечно, тебе нечем будет расплатиться за дорогу.
Я начинаю нервно бренчать монетами в кармане. Ирам в три раза дальше, чем Тортуга, и золота Авигдора может и не хватить...
- Вы принимаете кредитные карточки? - спрашиваю я.
Капитан улыбается.
ИРАМ